Девочка из шкафа

Девушка редко вспоминала о своем детстве, но сегодня ранним утром что-то заставило ее снова вернуться в те годы. Может, холодное утро или запах яичницы, доносящийся из кухни. Ее отец. Она долгое время не понимала, что происходит. Почему мама так часто плачет? Почему отец зол? Почему он много лет избивал жену, а дочь не трогал, пока та не повзрослела? Но сегодня, спустя годы, девушка поняла одно: отец испортил ей жизнь. И она ненавидит его.

Покинув теплую постель, Кэтрин спешно направилась к книжному шкафу, найдя на полочке толстую тетрадь и ручку, вернулась назад. Она никогда не вела дневник, но вчера в ее подсознании что-то изменилось. Вчера она снова не смогла удержаться от слез, вспоминая прошлое. Устроившись на кровати поудобнее, открыла тетрадь и начала писать.

«Дорогой дневник».

— Идиотка, никто же так не пишет. Или пишет? — прошептала, усмехаясь.

А что пишут? С чего начинают писать дневник? С даты? Но ведь все происходило слишком давно. А все по-прежнему держать в себе — тяжело. Возможно, ей стоит написать книгу? Простой рассказ, прикрываясь чужой жизнью и чужим именем. Но что подумают другие, узнав ее историю? Они будут осуждать главную героиню и ее мать за то, что они столько лет жили с мужчиной, которого толком и не назовешь мужчиной? Или поймут ее? Он был тряпкой. Алкаш. Слабак. Лишь слабые мужчины поднимают руку на женщин.

— Сгорел бы он в аду… — прошептала девушка, и ее лицо тут же приукрасила улыбка.

«Кажется, мне было всего пять лет. Возможно, чуть меньше или больше. В общем, не знаю, сколько мне тогда было, но четко помню, что было очень холодно, страшно и... И тогда впервые поняла, что мой отец не такой, как все». — ее руки задрожали. Вспоминая то событие, по щеке покатилась одинокая слеза. Вскоре вытерев слезы тыльной стороной руки, продолжила писать.

«Он всегда был веселый, когда приходил домой после работы, но этот его смех... Он был не настоящим. Не таким, как у других взрослых, которые смеются от радости. Он смеялся, потому что был пьяный, и этот смех не вызывал у меня радости, а скорее тревогу. Каждый вечер мы с мамой готовили ужин и ждали его возвращения домой. Чтобы время пролетало быстрее, смотрели мультики, играли в разные игры или читали книжки. Но как только часы пробивали шесть вечера, дома воцарялись гробовая тишина и ожидание. Помню, как мама каждый раз в такое время смотрела в окно, потирая руки, а я сидела в углу под большим горшком с фикусом, прижимая к груди плюшевого белого зайку, и боялась, что отец снова появится дома в хорошем настроении. Мама пыталась делать вид, что все в порядке, но я видела, как она замирала от страха, как ее взгляд становился пустым, когда он перешагивал порог дома и начинал кричать без какой-либо причины. Она всегда говорила, что все изменится, если мы просто будем терпеливыми. «Он просто переживает» или «подрастешь — поймешь» говорила она, когда я спрашивала, почему он снова пьет. Но я ведь видела, как его глаза становились мутными, как он иногда не узнавал, кто я, и спрашивал: «Ты кто?». Это было больно, и я не понимала, почему мама не может его остановить. Почему она не может заставить его быть нормальным, как все другие папы. Со временем я научилась молчать и прятаться, не вызывать у него злость. Но с каждым годом его «радость» становилась все страшнее. И вот теперь, оглядываясь назад, понимаю, как это все разрушило меня. Ту девочку, которая когда-то мечтала о простом и счастливом детстве. О нормальной семье…»

Внезапно дверь комнаты приоткрылась, и в проеме показалась голова темноволосого мужчины.

— Доброе утро, моя летучая мышка! — произнес тот, проходя в спальню с подносом. Комнату тут же заполнили запахи кофе, яичницы и... лимона?

— Привет, котик! — одарив любимого улыбкой, девушка тут же отложила тетрадь в сторону. — Завтрак в постель? Ты шутишь?!

— Почему же? Для любимой женщины ничего не жалко, — поставив поднос на прикроватную тумбочку, он тут же взвалился на кровать и одарил девушку поцелуем. — Почему такая хмурая?

— Я?

— Нет, я… — приобняв девушку, он начал щекотать ее.

— Деймон! Прекрати! — смеясь, девушка попыталась высвободиться из его объятий. Увы…

— Вставай, соня! Завтрак остывает, — прошептал он, продолжая ее целовать и щекотать.

— Я не голодна, — ответила девушка, продолжая смеяться.

— Голодна... Со вчерашнего утра ни крошки не тронула!

— Это называется разгрузочным днем! Ну... Или просто диетой.

— Ты прекрасна. Зачем тебе еще какие-то диеты?! — с удивлением посмотрев на нее, мужчина прервал щекотку.

— Я толстая!

— Ладно. Значит, буду любить булочку! — смеясь, мужчина вновь начал щекотать ее.

— Все! Хватит! Умоляю! Я поем… — услышав это, мужчина вновь прильнул к ее губам, а затем поднялся с кровати.

— Лимонный пирог? — заметив любимое лакомство, девушка схватила с подноса тарелочку, на которой лежал кусочек пирога.

— Да, твой любимый… — проведя рукою по ее обнаженным ножкам, мужчина потянулся за чашечкой с кофе. — Шеф-повар из меня так себе, поэтому приготовил яичницу и кофе. Пирог прихватил из кафе. Думаю, нам надо подыскать новых работников. Лишние руки не помешают и тебе надо найти работу получше.

— Серьезно? Я люблю свою работу.

— Знаю... Но ты могла бы и ничего не делать, а просто жить для себя и ждать, когда я вернусь с работы.

— Ты меня балуешь… — внезапно произнесла девушка, откусывая небольшой кусочек от пирога.

— Вовсе нет. Вот когда распишемся, заведем детишек и собаку, буду баловать, — услышав все это, девушка чуть не подавилась. Закашлявшись, потянулась за чашечкой с кофе. Сделав глоток, уставилась на мужчину.

— Надеюсь, ты не серьезно?

— Значит... Ты меня не любишь?

— Деймон, я люблю тебя, но... Понимаешь, мы знакомы всего пару лет. В последнее время много всего происходило, и я не готова так быстро менять свою жизнь. Дети не собака. Это слишком большая ответственность…

— Кэт, я прекрасно тебя понимаю, — внезапно перебив ее и поставив свою чашку на тумбочку, мужчина провел рукою по своим длинным волосам. — Я знаю, что ты пока еще не готова кардинально менять свою жизнь. Что мы достаточно хорошо еще не знаем друг друга. Но... Мы вместе провели достаточно времени, и я не жалею о своем выборе. Я хочу детей, хочу нормальной семьи.

— Из меня была бы ужасная мать…

— Нет. Ты прекрасна. И наши детишки были бы такие же безбашенные и веселые…

— Деймон... Ты многого не знаешь обо мне. О моем прошлом. Прости, но я не та, с кем бы ты действительно хотел бы иметь детей. Да и вспомни прошлое... Мы убийцы.

В комнате на мгновение повисла гнетущая тишина. Деймон медленно опустился обратно на кровать. Он больше не улыбался, не шутил. Просто смотрел на нее.

— Убийцы, — повторил. — Может, и так… Но ведь это была месть.

Кэтрин отвела взгляд прочь.

— Деймон, ты не понимаешь…

Он взглянул на тетрадь, отложенную на край кровати. Будто случайно, краем глаза прочитал обрывок последней фразы, написанной неровным, сжатым почерком.

— Что ты там писала? — вдруг спросил он, кивнув на тетрадь. Кэтрин напряглась, быстро закрыла и отодвинула тетрадь ближе к себе. В ее глазах мелькнул страх.

— Ничего. Просто... Мысли.

— Мысли?

— Не лезь, ладно? — отрезала она чуть грубовато и тут же отвернулась к окну. Он понял. Не наигранную обиду, а самую настоящую боль. Поднялся, забрал пустую чашку и прежде чем выйти из комнаты, сказал:

— Я никуда не лезу. Просто... Если когда-нибудь захочешь поговорить, запомни, я рядом.

Дверь захлопнулась. В комнате вновь повисла тишина. Позавтракав, девушка продолжила писать.

«Очередное такое его возвращение особенно врезалось в юное сознание. 25 декабря. Все радовались наступившему долгожданному дню, великому празднику года — Рождеству, но только не я. Для пятилетней девочки в тот день перестали существовать все праздники, подарки под наряженной елкой, даже Дедушка Мороз... В тот праздничный вечер существовал лишь пьяный-дед-папа. Неизвестно куда ушедший ранним утром, где весь день пробывший и явившийся домой, лишь когда стемнело. Тогда любимый папа оставил яркий след в моей памяти. Вернувшись домой в нетрезвом виде, отец изначально сел за праздничный стол. Мельком бросив взгляд на наряженную елочку, начал бурчать о безвкусице игрушек и не сочетании цветов. Ему просто было наплевать, что жена сутками вертелась, как белка в колесе, стараясь все успеть сделать. Работа-дом, дом-работа. А еще уход за маленькой дочерью, постоянно пьющим мужем. И на носу еще и праздники!

Отметив праздник по-своему, конечно же выпив еще, папа дома устроил рождественский концерт, под названием «скандал». Не помню, из-за чего все началось. Возможно, мама что-то не так сказала или чем-то насолила я, но тогда отец меня напугал больше всего. Крик, сопровождаемый жирным матом, быстро сменился на угрозы, кулаки и ножи. Схватив самый большой нож на кухне, папа напал на маму. К счастью, не поранил. Праздничный ужин на этом был окончен. Он начал выгонять нас из дому. А идти, как оказалось, было не куда... Спешно одевшись, мы с мамой покинули дом. Легкий мороз кусал мои мокрые от слез щеки. Осознание того, что папа монстр, настолько сильно потрясло, что изначально ни холода, ни усталости не чувствовали обе. Дойдя до ближайшего магазина, мама купила мне шоколадку. Она обещала, что скоро вернемся назад, что папа успокоится и все будет хорошо. Но как же она лгала... Пройдя еще немного, мама начала кому-то звонить, но никто не отвечал. Вскоре она потащила меня на остановку. Еле успев на последний автобус, мы поехали на другой конец города. Прибыв на место, я узнала трехэтажный дом с облупившимся фасадом. Мы приехали к бабушке. Изначально я обрадовалась, ведь не видела ее целых две недели, но как оказалось позже, она не была нам рада. Вместе с бабушкой в двухкомнатной квартире еще жили моя тетя, ее друг и мои двоюродный брат с сестрой. Насколько же я тогда была слепа... Я их любила. Искренне. Всегда делилась игрушками и вкусняшками, а они всегда все отбирали, ломали, да еще и меня били. Лишь теперь, спустя время, понимаю, что все это было не игры и веселье, а унижение и наказание. Время от времени они жили то с бабушкой, то в детском доме. Их родная мать поступила мерзко. Находя себе очередного хахаля, уходила в запой, употребляла наркотики, не возвращалась сутками домой, а в итоге просто избавилась от родных детей, сдав их, как ненужных щенят, в детский дом. Иногда, на праздники и выходные, бабушка брала их погостить. Никто не ожидал, что в тот праздничный вечер домой вернется и их мать, такая же пьяная, да еще и с новым хахалем.

Впустив нас в квартиру, бабушка что-то пробурчала себе под носом, когда мама спросила, почему та не ответила на звонок. Она явно не была рада нашему появлению. Не пригласила за стол, не налила теплого чая, даже не угостила горошинкой витамина С, которую я долгое время считала самой вкусной конфеткой, которую бабушка почему-то иногда давала лишь мне одной. Она молча провела нас на маленькую кухню, где неприятно пахло сыростью. Усадив меня на высокий табурет, поправила шарф и натянула на уши шапку. Она не поинтересовалась, почему мы приехали так поздно, да еще и в такой день. Ей просто было наплевать на нас. Выйдя в прихожую, бабушка с мамой долго о чем-то разговаривали шепотом. Я прекрасно слышала, как бабушка вскоре заявила, что места для ночлега нам здесь нет и что мы помешали ей досмотреть серию ее любимого индийского сериала. Мама разозлилась. Накричала на бабушку и, схватив меня за руку, потянула к выходу.

Мороз и снег вновь встретили нас среди ночи. Денег на такси не хватило, автобусы перестали ехать час назад. Не имея места, где остаться на ночь, мы решили вернуться домой. Пешком. Все восемь километров. Скорее всего, подсознание все еще блокирует некоторые отрывки событий. Я все еще не помню, как и где мы шли. Во сколько вернулись домой, но четко помню, что было очень холодно, страшно и... И когда впервые поняла, что мой отец не такой, как все. С тех пор лишь осознала одно: если отец пьян, бери пакет в руки и бегом на кухню. В пластиковый пакет тут же попадали все найденные на кухне ножи, вилки, ножницы, отвертки и одиночка-пинцет. После весь этот сверток ожидал рассвета под моей подушкой или под кроватью. А я всю ночь не спала и, слушая пьяные вопли отца, продолжала мечтать о нормальной семье...»