Девочка-Мышка

Уже стемнело. Январский вечер прикурил звёзды и вытаращил безумный глаз луны. Порывистый ветер предвещал метель, панихидно выл и стучался в решётчатые окна притихшего интерната. Стёкла под кольчугой наледи потряхивало, вместе с ними на узких койках во сне вздрагивали интернатовцы. Спали они крепко. Третий день руководство готовилось к приезду спонсоров. По такому случаю директор велел вылизать каждый угол, затеял мелкий ремонт. Работали все: и персонал, и дети. Последние — в особенности. На развлечения сил не оставалось — добраться бы до койки.

Не спалось лишь Саше Торопову. Под мирное посапывание соседей он вглядывался в трещинки на потолке.

Сквозь завывание ветра Саша различил, как в коридоре скрипнула половица.

Звук осторожной поступи затих у двери мальчишеской комнаты.

«Муха Цеце», — просочилась догадка, но Саша сразу же засомневался. Дама весила под центнер, а тут шаги лёгкие. Да и зачем ей красться среди ночи?..
Скрип досок под истёртым линолеумом повторился — человек двинулся дальше по коридору, в сторону комнаты для девочек.

Саша повернулся к Вадику — убедиться, не слышал ли тот подозрительный шум, но мальчик спал, как и все в тесном помещении. Лунный свет лужицей разливался по подоконнику. За окном начиналась метель. Ветер швырял в стёкла снежную извёстку, свистел в водосточных трубах. Во дворе качели позвякивали цепями. Уж не почудился ли странный скрип в какофонии звуков?

И в ту же секунду вновь гулкая дробь шагов раскатилась за прикрытой дверью и замолкла. Не одного человека, а уже нескольких.

Саша замер и перестал дышать. Кровь молоточками застучала в висках. Не вовремя заныл полный мочевой пузырь, требуя опорожниться, но необъяснимая тревога глубоко впилась под кожу. Выбираться из койки решительно не хотелось. Он попытался уснуть, и как ни силился нырнуть хотя бы в полудрёму, низ живота болезненно распирало. Саша напомнил себе, что скоро ему стукнет двенадцать, в этом возрасте пацаны уже встречаются с девчонками, а иные, типа Никиты Гнусавого, давно гоняют на мопедах и смолят сигареты. Не терпеть же Саше, взрослому парню, до утра из-за мнимого страха?

Он выждал и, морщась, выпутался из-под одеяла. Окинул взглядом ряды коек с неподвижными холмиками тел. Запустил стопы в холодные резиновые шлёпанцы, бесшумно пересёк комнату. Прежде чем выйти в коридор, прислушался. Чуть притупив тревогу и убедившись, что посторонний шум не повторится, Саша посеменил в туалет. Сравнил себя с разведчиком во вражеском замке. Сравнение это воодушевляло.

В уборной тяжело пахло свежей масляной краской. Не спасала даже приоткрытая форточка. Кто-то из детей, не зачистив батареи от прошлой краски, положил новый слой. Интересно, сколько таких культурных слоёв-временных колец хранят на себе старые трубы?

На выходе из туалета Саша едва не столкнулся с двумя фигурами — высокой, явно мужской, и девичьей, припадающей на ногу. Они чудом не заметили Сашу, быстро проскользнули мимо, обратно в комнату для девочек.

Он не успел разглядеть их, лишь инстинктивно вжался в стену. Ошпаренное сердце подскочило и рухнуло.

Позднее, зарывшись в одеяло, он сообразил: ребёнком была Мышка, миловидная девчушка с длинной рваной чёлкой, болячками на губах и с вечно прижатым к груди треснутым планшетом для рисования. По-настоящему её звали Соней, но из-за тоненького, почти писклявого голоса, для всех она была мелким, неприметным зверьком. Помимо речевых дефектов Мышка отличалась хромотой. Девочку Саша знал поверхностно, хотя видел её ежедневно. Она училась в третьем классе, воспитывалась в неблагополучной семье. Иногда отец забывал забрать её на выходные, и Мышка несколько недель кряду жила в интернате. Разговаривала мало, а если и пыталась говорить, речь получалась неровной и ограниченной. В минуты переживаний — а беспокоилась она постоянно, стоило лишь начать объясняться, — голос срывался на фальцет.

Саша задумался о её спутнике, долговязом мужчине с острыми, что вешалка, плечами. Персонала мужского пола насчитывалось трое. Среди них самым высоким и нескладным был Николай Яковлевич, директор и по совместительству логопед-дефектолог.

Саша нахмурился. Николай Яковлевич никогда не оставался с ночёвкой на месте работы. По окончанию своих директорских дел он влезал в неизменную кожаную куртку и уезжал на машине физрука.

Или всё же иногда оставался? Из-за суетливых приготовлений к прибытию спонсоров, наверное, и мог задержаться, заночевать в кабинете, кто его знает?

Мысли о директоре вытеснил следующий вопрос: куда среди ночи уводили Мышку?

Не найдя объяснений, Саша уснул ближе к рассвету, а осторожные шаги эхом преследовали его в коротком сне.

Утро в коррекционном интернате началось с беготни. Муха Цеце на правах завуча подгоняла детей с заправкой коек. В воздухе витала нервозность и вонь кислого пота. За ночь метель замела двор с подъездными дорожками — решался вопрос, кого отправить на уборку снега вместо запившего тракториста. Перед завтраком интернатовцев собрали в актовом зале на очередную внеплановую линейку. На повестке дня — скорый приезд важных гостей и гора незаконченных дел. Вместо занятий детей ждали тряпки с кисточками. Приглаживая редкие смешные волосёнки на угловатом черепе, Николай Яковлевич не преминул напомнить, что спонсоры не просто помогают интернату материально, но и отбирают отличившихся в учёбе ребят. Возят в аквапарк, на скалодром, в батутный центр. Саше думалось, что директора больше интересовали премии и гранты, нежели забота о детях.

Когда определили фронт работ по ремонту, по обыкновению из классов начали выбирать троих помощников на кухню и в коридор. Из начальных вызвали шепелявого Юру и Мышку. Саша тут же насторожился, услышав её имя. Тревожные воспоминания о ночном происшествии царапнули по загривку.

— Итак, кто старший на посуду? — голосом надзирателя вопрошала Муха Цеце. Над верхней губой чернели усики. Валики жира перекатывались при каждом шаге, увесистая грудь угрожающе оттягивала халат.

Не раздумывая Саша поднял руку. Никита Гнусавый, самый рослый и задиристый, цокнул языком и усмехнулся. Заика Вадик, лучший Сашин друг, удивлённо выгнул шею. Даже Муха Цеце вскинула густо намалёванные брови. Работа в столовой на сленге старших ребят считалась зашкваром, добровольно никто не вызывался на мытьё посуды.

— Хорошо. Торопов, Тимофеева и Кириенко дуют на пищеблок. Кто на коридор?

Завтрак задержался на час. С недавних пор поломалось кухонное оборудование, поэтому пищу привозили готовую, в огромных баках. Сегодня из-за сугробов «газель» не смогла пробраться к интернату, и на выгрузку отправили детей. Те на санях успешно доставили завтрак, обед и ужин в столовую. Пока ребята наворачивали гречку, обсуждая приключение с заметённой дорогой, Саша поглядывал на соседний стол. Там, затерявшись среди неугомонных одноклассников, над тарелкой сутулилась Мышка. Длинная чёлка скрывала лицо. Тонкие пальцы-спички с обкусанными ногтями осторожно держали ложку. Исподтишка изучая девочку, Саша едва сдюжил с половиной тарелки, тогда как товарищи уже допивали остывший какао.

— Т-ты н-не хочешь? — Вадик уставился на нетронутую Сашину булку. — Если н-не...

— Что? А, забирай.

Когда классы закончили с пищей, Саша подвязался фартуком, отыскал длинные резиновые перчатки и ступил на кухню. Мышка с Юрой стояли у плиты в ожидании главной поварихи. Та вышла на перекур и работать явно не торопилась. Саша поприветствовал ребят, поинтересовался делами. Протянул пару перчаток Мышке.

— Мы сегодня с тобой моем посуду, — вкрадчиво сказал он девочке, а потом чуть наклонился к её макушке и полушёпотом добавил: — А Юрку отправим столы протирать.

Мышка отреагировала смущённой улыбкой, сгорбилась, по привычке спряталась за волосами, ещё больше напоминая испуганного зверёнка.

— Ну шо стоим, кого ждём? — толкнула дверь краснощёкая повариха. Следом за ней в кухню потянуло сигаретным дымом и резким одеколоном. — До одиннадцати тутачки всё надо перемыть. Губки с моющим знаете хде. Вперёд.

Саша тут же взял командование в свои руки. Безотказному Юре велел начать со столовой, а сам, ухватившись за первый грязный бак, с трудом потащил его к глубокой металлической мойке. Чтобы низкорослой девочке было удобней орудовать губкой, Саша подставил табуретку. Под журчание воды он начал осторожно заговаривать с Мышкой. Соскабливая со дна остатки каши, она с головой опускалась в бак, балансировала носками на табуретке, при этом не упускала ни одного слова.

— Давай поменяемся местами. Ты займёшься тарелками, а я — этой глубокой хренью.

Она согласилась с благодарностью. Саша отметил, что на этот раз девочка не спрятала взгляда за волосами.

— Тебя ведь Соней зовут?

Она неуверенно кивнула, как будто давно отвыкла от своего имени.

— А я — Саша, — он вложил в голос дружелюбные нотки. — И давно ты здесь, в интернате?

Мало-помалу, мучительно сдерживая свой недуг — резкие, высокие звуки, бесконтрольно выскакивающие из груди, — она рассказала, что первые два года обучалась в обычной школе, пока пьяная мачеха не скинула её с третьего этажа. Соня выжила, но из-за сотрясения мозга появились проблемы речи, и как следствие — неуспеваемость в школе. Так она очутилась среди неполноценных детей. Правда, учреждение находилось не во Владимире, а в сорока километрах от областного центра, что иногда затрудняло поездку домой. От рассказа Сони (язык не поворачивался впредь называть её по прозвищу) у Саши заныло в груди. Его собственные беды теперь казались мелочными. Сашу не сбрасывали с балкона, и с речью у него всё в порядке. В интернате он оказался благодаря бабушке. Когда от рака груди скончалась мама, он остался один, десяти лет от роду. Кроме тяжело больной бабушки Веры — никакой родни. Сироту вот-вот были готовы отправить в детдом, но тут подсуетилась Вера. Сознавая, что у бывших детдомовцев будущее сомнительное, она взяла над внуком опекунство и через знакомых устроила в интернат с возможностью приезжать на выходные домой.

Саша отставил вымытый бак, выключил воду и предложил устроить перерыв.

— Можно посмотреть? — Он кивнул на планшет для рисования.

Соня втянула голову в плечи, колеблясь, стоит ли показывать рисунки малознакомому старшекласснику. Подобно археологу, слой за слоем снимая землю с реликвии, он завоёвывал доверие девочки. И старания оправдывались. Наконец она решилась, мазнула по глянцевому экрану, открыла галерею рисунков. Природа компенсировала речевые дефекты Сони умением передать красками глубину и настроение мира. Саша даже залюбовался натюрмортами и пейзажами. Он искренне похвалил художницу, чем смутил её ещё больше. Сонины щёки тронул румянец, глаза оживлённо засверкали. Саша взял из её рук планшет. Палец замер над одним из рисунков, отличным от остальных. На «холсте» расположились животные: волк, гусь, кот, мышь. Не сразу взгляд зацепился за странную особенность. Лица у зверей были человеческими, детскими. Приглядевшись пристальней, Саша отметил, что героями рисованного сюжета были именно люди в животных костюмах. Одни стояли на четвереньках, другие на коленях с подобранными к груди руками и высунутыми языками.

От образов ряженых детей по спине пробежали колючие мурашки.

Не меньше поразила реакция Сони. Девочка вся обратилась в взведённую пружину, насупила брови, инстинктивно потянулась за планшетом. Саша поспешил перелистнуть рисунок и сделать вид, будто его не смутило увиденное. Дождавшись подходящего момента, полушёпотом спросил:

— Сонь, а ты ничего сегодня ночью не слышала?

Она застыла, пискнула, хватая ртом воздух: нет, не слышала.

Сознавая, что силой из девочки признания не выбить, он демонстративно огляделся, как бы убеждаясь, нет ли рядом посторонних ушей, и произнёс нарочито заговорчески:

— Обещаешь никому не рассказывать?

Сонины губы мелко задрожали. Внезапная вспышка страха выбелила лицо. Она силилась ответить, но слова костьми застряли в горле и не желали выскакивать наружу.

— Сегодня ночью наш директор куда-то уводил мальчика из моей комнаты, — продолжил Саша, не дождавшись обещания. — Все спали и никто не видел этого. Я надеюсь, что ты не проболтаешься...

— Я не... — она замотала головой, показывая, что ей можно доверять.

— Если тоже заметишь что-нибудь необычное, то можешь мне рассказать. Уж я-то умею хранить секреты.

Тщетны были надежды, что девочка захочет поделиться своим секретом — ночным походом с директором. Глаза Сони затуманились, выражение лица сделалось отстранённым. Тонкие пальцы безвольно перебирали перчатки. В голове Саши змеились самые гнусные догадки, зачем Николай Яковлевич уводил безропотную подопечную.

В отражении металлической мойки Саша уловил вытянутый силуэт. Директор появился бесшумно и неизвестно, сколько времени пробыл на кухне. Острый взгляд его приковал к себе Сашу. В холодном свете Николай Яковлевич походил на злобного тролля из романов-фэнтези на бабушкиной полке. Даже жидкие волосы, которыми он безуспешно скрывал лысину, не потешали, а напротив — отвращали, напоминали клочок звериной шерсти над мерзкой плешью.

— Вы ещё не закончили? — как гвоздём по стеклу царапнул его голос. — Торопов, бегом на уборку снега!

Вечером перед сном выдался свободный часик. Дети разбрелись по комнатам. Саша заметил пропущенный вызов от бабушки и тут же набрал. Надсадно вздыхая, она призналась, что из-за проблем со здоровьем на неделю вынуждена лечь в стационар, поэтому на выходные Саше лучше остаться в интернате. Обычно он огорчался: от томления в интернатовских стенах, особенно зимними вечерами, хотелось выть: интернета нормального нет, все книги перечитаны. Но сегодня, впервые за годы обучения, он не рвался к бабушке, в её уютную хрущёвку, задрапированную коврами, с играми-бродилками на стареньком компьютере и книжной полкой с приключенческой литературой. Саша нетерпеливо ждал, когда Муха Цеце объявит отбой и дети занырнут под одеяла. Возбуждённый неожиданной задумкойон не находил себе места, пока не наткнулся на стопку советских журналов по пошиву костюмов и не стал перелистывать. На просьбу Вадика помочь с географией отказался, сославшись на больную голову. Иногда выходил в коридор в надежде встретить Соню, но девочка рисовала в планшете у себя в комнате, невидимая для всех. К Саше попытался пристать Никита с предложением поискать курево, но, встретив мрачный взгляд одноклассника, тут же отцепился и, выжатый за день, поплёлся к койке.

Прозвучал отбой. Явилась Муха Цеце и выключила свет.

Заканчивалась пятница. Спонсоров ждали в понедельник.

— Вадик? Не спишь?

Слышался приглушённый храп. За чугунной решёткой окна золотилась луна, любопытно заглядывая к мальчикам.

— Спишь, нет?

Саша легонько толкнул соседа. Фигура под одеялом завозилась.

— Ч-что... — Показалось заспанное лицо Вадика.

— Тише. Разговор к тебе есть.

— А?.. Ч-чего т-там...

В отличие от Саши, Вадик учился в интернате с первого класса, если кто и был в курсе каких-то тайн заведения, то точно он.

— А тебя никогда не забирали спонсоры?

— К-кто? Спонсоры? Н-никогда.

— А знакомых? Друзей?

— Н-неа.

— А хотел бы, чтобы тебя забрали?

Вадик надолго замолчал, и Саша подумал, что он уснул.

— Н-не знаю, — донеслось бормотание. — З-зачем с-с-п-прашиваешь?

— Да так, интересно.

Вадик засопел, а Саша до боли в глазах уставился в потолок, всеми силами прогоняя сон.Задумка его была проста: разгадать тайну ночного похода директора и Сони. Но для начала нужно не уснуть самому. Он всё больше склонялся к мысли, что Соня как-то связана со скорым приездом спонсоров, а не с гнусными педофильскими намерениями директора, как казалось сначала. Сквозь удары сердца он напряжённо вслушивался в каждый звук. По ощущениям Саши, с отбоя прошёл час или полтора. Звуки интерната стихли. Во дворе заурчала машина физрука, и рокот мотора исчез вдали. Хождение персонала в коридорах на обоих этажах умолкло. Где-то в отдалении гудел отопительный котёл.

Время тянулось медленно, как очередь пенсионеров к врачу. Веки слипались от сонливости, зевота сводила скулы.

Саша уже решил, что сегодня ночью не приключится ничего из ряда вон выходящего, когда в глубине здания приглушённо хлопнула дверь. Двойная дверь в актовом зале. Он обратился в слух, приподнялся на локтях. И вот последовали осторожные шаги. Иссохшие половицы отчётливо заскрипели в ночном безмолвии. Как и в прошлый раз, человек замер у комнаты мальчиков. Саша буквально видел, как директор, или кто бы то ни был, остановился между дверью в комнату и стендом «Гордость нашей школы» — остановился и вслушивался, все ли спят. Саша аж задержал дыхание, опасаясь выдать себя. Человек уверенно последовал к комнате девочек. Саша не мог шелохнуться. Смятение парализовало. Нет, задумка слишком безрассудна и глупа. К тому же наверняка преступна — шпионить за директором.

Тихие шаги — одни лёгкие, вторые шаркающие — стали удаляться.

Если действовать, то сейчас!

Саша глубокого вдохнул как перед прыжком в воду, выбрался из койки, босиком метнулся к двери. Опасливо выглянул в коридор. Тьма там висела особенно густая. Без фонарика перебираться рискованно — чёрт знает, на кого можно наткнуться. Всё же Саша вытянул руки, крадучись двинулся наощупь. Он помнил, что у арки, отделяющей спальни от крыла с досуговыми помещениями и кухней, стоит шаткий столик с импровизированным иконостасом. Саша вовремя сбавил темп. Ладонь уткнулась в стеклянную поверхность иконы. Столик качнулся, зашаталась свеча. Саша стиснул зубы и приготовился к бегству. Обошлось. Падения не последовало.

Он сглотнул, подобрался к двери актового зала. Опустил ручку и проскользнул внутрь. Хотелось поскорее сбежать из мрачной пустоты коридора. Лишь в последний момент он понял, что совершил оплошность, почти наверняка загнал себя в ловушку. Нос уловил солоноватый запах. Над потолком тусклым светом горела лампа — белый глянцевый шар. Бордовый занавес над низкой фанерной сценой при таком освещении казался чёрным. За него Саша и юркнул.

Притаившись за складками тяжёлого полотна, он разглядел зал лучше. Днём половину помещения занимали ряды стульев. Теперь их сдвинули к стенам. В центре на освободившемся пятачке поблёскивало цинковое ведро. От него и потягивало противным душком.

Из подсобки в зал ступили фигуры.

Саша запечатал ладонями крик, но крика бы не последовало — он застрял в онемевших связках.

В цилиндре и фраке, манерно вышагивая, Николай Яковлевич приблизился к ведру. На четвереньках мелкими перебежками за ним двигалось облачённое в лоснящуюся шкуру существо — один в один крыса или мышь. Сзади по полу тащился длинный узкий хвост. Мелкие коготки постукивали по линолеуму. Николай Яковлевич артистично зажал пальцами нос, запустил руку в ведро, выудил шматок сырого мяса, играючи потряс перед мышью. При виде пищи грызун замер, повёл заострённой мордочкой, как бы принюхиваясь, привстал на задние лапы. Директор размахнулся и подбросил мясо на сцену. Кусок не успел приземлиться на пол. Мышь резво подскочила и на лету поймала зубами добычу. Послышалось голодное чавканье хищника, остро запахло тёплой кровью.

— Умница! Браво! — Николай Яковлевич похлопал в ладоши. — Голос!

По команде мышиная пасть исторгла рубленный писк. Что-то отдалённо человеческое угадывалось в этом леденящем сердце звуке, и оттого казалось особенно отвратительным. Как будто не человек изображал животное, а наоборот.

Пелена полуобморока надломила ноги, и Саша рухнул подкошенный. При падении инстинктивно вцепился в старинную ткань. Занавес со звоном лопнувшего троса сорвался вниз, погребая Сашу с головой пыльными барханами.

В зале вспыхнули лампы.

Сашу распутали, оторвали от земли сильные руки, встряхнули и усадили на край сцены. Он уставился на хмурую физиономию Мухи Цеце, различил каждую волосинку над жабьими губами.

Директор с мрачным лицом снял цилиндр, отложил в сторону.

— Я требую объяснений, — с жаром сказал он, и синие жилки бешено запульсировали на высоком лбу.

Саша молчал.

— Ну! — тряхнула его Муха Цеце.

Глаза директора налились кровью, черты лица заострились, сам он казался огромным, монструозным злобным троллем. Он сдерживался, чтобы не взорваться яростью.

— Язык проглотил? — Муха Цеце тряхнула нахрапистей.

— Я... я просто... — краем глаза Саша заметил забившегося под стулья ребёнка в уродливом костюме. Он сидел на четвереньках, в кольце розоватого хвоста.

— Торопов, время не тяни.

— Я... это...

— Шпионил? — Николай Яковлевич изрыгал невидимое пламя. — Ты шпионил за нами, спрашиваю?

Мозг Саши словно набили ватой. Язык превратился в мокрую тряпку. Саша не мог подобрать убедительных слов в оправдание, лишь бессильно выталкивал изо рта обрубки фраз.

— Я просто... заблудился...

— Что? Повтори ещё раз!

— Я... я больше так не буду.

Муха Цеце хмыкнула:

— Не будет он. Ты уже напакостил. Занавес вон сдёрнул.

— Юль Владленовна, дай-ка мне сюда этого сорванца, — Николай Яковлевич выхватил «шпиона» из рук завуча, посадил себе на костлявое колено. Плотно сжатые губы скривила ухмылка.

— Ты осознаёшь свою провинность? Ну что ты плачешь, Торопов?

Саша ответил быстрым кивком. Слёзы солёными бусинами скатывались по щекам.

— Сознаешь, что совершил преступление?

Саша поборол рыдание, но страх заглушить не удалось. К страху прибавилось отвращение от соприкосновения с острым, точно собранным из прямых углов директором.

— Сознаю. Я не хотел.

Черты лица Николая Яковлевича смягчились, появилась тень загадочности. Сухие пальцы окольцевали Сашину шею. Муха Цеце отступила на шаг.

— Повернись ко мне.

Саша вздрогнул, попытался отпрянуть. Как бы не так! Директор хоть и был тощим, в его руках хранилась физическая сила. Он угрожающе сжал мальчишеское горло.

— Не надо, маленький, не дёргайся. Трогать я тебя не буду.

Муха Цеце как-то вся обмякла и потеряла былую грозность. Не своим голосом начала:

— Николай Як...

— Молчите, Юля, — оборвали завуча на полуслове. — У нас возникла проблема, и нужно решать её. Уведите Мышку в кровать. Только умойте её, и пусть тщательно почистит зубы. На сегодня я с ней закончил.

Муха Цеце качнула головой, молча сгребла в охапку ряженую девочку и вышла из зала.

Саша остался лицом к лицу с Николаем Яковлевичем, с этим пугающим человеком, что сначала успешно учительствовал логопедом, а затем совмещал эту работу с должностью директора небольшого районного интерната пятого вида.

— Отпустите меня, — взмолился Саша, сжимаясь.

— Обязательно... Только не вырывайся, иначе больнее будет. Я просто хочу послушать тебя. Да не дёргайся ты!

Шершавые ладони сжались сильней. Саша дышал с усилием.

— Порычи. Вот так: рррррххх! Давай, маленький, покажи, как ты рычишь, — вкрадчиво потребовал директор, ощупывая Сашино горло. Его пальцы то надавливали, то оттягивали тонкую кожу.

Саша издал слабый рык.

— Нет, маленький, не так. Порычи, как злой тигр.

— Я... я ... Ррррррр... Так? Я не могу...

— Не годится, скверно. Ладно. А теперь пошипи, как змея, как хитрая змея, — дыханье Николая Яковлевича было горячим и влажным, глаза сверкали возбуждённо.

— Шшшшшш... шшшшш... Зачем вам это?..

— Громче!

— Шшшшш... кхе-кхе!..

— Не годится! Не похож! — он грубо отпихнул Сашу. — Я с тобой ещё не закончил, Торопов. А пока отправляйся спать. И в твоих же интересах держать рот на замке, иначе я доложу кому следует о твоём преступлении. Уяснил? Хорошо. Бегом в кровать!

Повторять дважды не пришлось. Едва касаясь пола, Саша выскочил в коридор.

Утром в субботу большинство детей разъехалось по домам. Те, кто остался, разбились на небольшие группки: развлекались настольными играми, учили уроки, занимались фонетическими упражнениями. Другие, как Соня, предпочли одиночество. Выходные для Саши прошли как в замедленной артхаусной киноленте. Невнятные мысли захлёбывались друг в друге. Виной тому была тревога и вызванная ей бессонница. Саша не мог уснуть, опасался оказаться беззащитным. Он ждал, что среди ночи директор вытащит его из койки костлявыми пальцами, посадит к себе на колени, потребует рычать или шипеть, или что у него ещё на уме? Директор не появился, зато в ночь с субботы на воскресенье некто осторожно пробежал в коридоре.

Саша искал подходящего момента заговорить с Соней. Если потребуется, пойти на ухищрения, вытрясти объяснения произошедшего ночью в актовом зале. Но не мог собраться с духом. Всюду преследовала директорская тень, держала от Сони на расстоянии.

Саша пробовал дозвониться до бабушки — её очень не хватало, — каждый раз абонент оставался недоступен. Хотелось пообщаться с кем-нибудь из внешнего мира, но среди имён в телефонной книге не нашлось подходящего собеседника.

И тут позвонил Вадик. Ему повезло — родители всегда забирали мальчика домой на выходные и праздники. Прежде чем заговорить, Вадик долго дышал в трубку, собираясь с силами.

— Т-ты спрашивал п-про спонсоров, — голос Вадика звучал с нотками нервозности. — Я кое-что в-вспомнил. Я з-знал одного п-паренька. Тимур. У-учился в п-пятом классе. Однажды его з-забрали с-спонсоры. С тех п-пор в школе он б-больше не п-появлялся.

Саша вспомнил, о ком идёт речь. Тимур Судаков, курчавый паренёк в очках с толстыми стёклами, явный аутист. Обожал мастерить игрушки. Последним произведением была Церковь Покрова на Нерли, склеенная из спичек. Тимур не мог связать двух слов. Если количество внятных звуков превышало десятка полтора-два, из мальчика начинал вырываться хриплый свист, напоминающий крик раненой птицы. За что и привязалось прозвище Гусёнок.

Гусёнок. Слово мимолётным сквозняком проскользнуло в Сашиной памяти. Взбудоражённые мысли привели к рисунку Сони, к ряженным детям. Среди зверей, кажется, был гусь.

В воскресенье, на сутки раньше, в интернат приехала Муха Цеце — непривычно растерянная, понурая. После ужина заглянула к мальчикам, вывела Сашу в коридор. Вежливо поинтересовалась, как он себя чувствует. Саша не сразу понял, к чему она клонит.

— Ты не обращай внимания на Николая Яковлевича. Он выпил лишнего тогда ночью. С кем не бывает. Месяц без выходных пашет, вот и сорвался, — говорила она миндальным голосом. — Кстати, я тортик привезла. Если захочешь — постучись в учительскую.

Настрой завуча смутил Сашу. И без того мрачное настроение совсем стало упадническим. Он непроизвольно пощупал шею, поморщился от фантомной хватки директорских пальцев.

Короткое общение с Мухой Цеце оказалось не самым удивительным сюрпризом. В тот же вечер к Саше подошла Соня, незаметно, выбрав время, когда никого поблизости не было. О, как изменилась девочка. От робкого затравленного взгляда не осталось и следа. Осанка выпрямилась, острый подбородок задрался.

— Ты всё видел, — сходу начала она. — Но ты ничего не знаешь.

Мимо пробежал младшеклассник, с интересом мазнул взглядом по странной парочке и скрылся на лестнице.

Саша прочистил горло:

— Наш директор издевается над тобой?

— Ты ничего не знаешь, — пискнула Соня. — Не лезь не в своё дело.

— Зачем он это делает с тобой? — Саша словно ступал по мартовскому льду и при каждом шаге слышал похрустывание. Он невольно засмотрелся на потрескавшиеся губы Сони, за которыми скрывались мелкие зубы. Неужели этими зубами она грызла сырое мясо?

— Он готовит нас... меня к спонсорам, — выронила Соня. — Так у меня больше шансов понравиться им.

— Но ведь это ненормально, — Саша не находил убедительных доводов. — Ты понимаешь, что спонсоры... — и он озвучил сформировавшиеся за последние двое суток мысли: — ...эти спонсоры — страшные люди. Они не просто так забирают нас. Может, они продают детей на органы... или держат в рабстве, или даже насилуют. Я хочу помочь тебе. Давай сбежим отсюда. Тут посёлок недалеко. Мы обо всём расскажем.

Он не верил, что произнёс подобное вслух. Память извлекла пыльные сюжеты прочитанных однажды книжек и увиденных фильмов. Продажа органов, рабство, насилие. Воспоминания о вымышленных приключениях, приправленные обострённым воображением Саши.

Сонины губы дёрнулись. Она едва сдерживалась, чтобы не зарыдать. Вновь перед Сашей стояла мнительная сонная девочка.

— Мне не нужна помощь, — неуверенно сказала она и, наконец, разрыдалась.

Саша подумал, что это говорит не Соня, а директор — слишком уж фальшивыми казались слова, слишком отрепетированными.

Когда маска слетела окончательно, Соня произнесла коротко:

— Я боюсь их.

Саша обнял девочку.

— Я спрячу тебя. Только сделай всё, как я скажу.

В понедельник интернат напоминал гудящий пчелиный улей. С выходных возвращались дети. Входная дверь хлопала ежеминутно. Не успевали они переступить порог, как Муха Цеце сразу же требовала надевать чистые белые рубашки и рассаживаться в актовом зале.

Когда все девять классов заняли места, взмыленная от суетливой работы завуч пробежала по рядам и собрала мобильники. Приблизившись к Саше, она подозрительно прищурилась, как бы предупреждая «смотри, не отчебучь ничего». Он послушно опустил телефон в деревянную коробку.

Четвёртый класс расположился ближе к сцене. Соня находилась там же. Саша засмотрелся на её опущенные плечи, аккуратно расчёсанные волосы. Никита Гнусавый проследил за его взглядом, цокнул и выпустил одному ему понятную шутку про любовь-морковь, за что тут же был осажен Мухой Цеце. Вадик сидел молча с обескровленным лицом.

Свободные кресла подле сцены занял немногочисленный персонал: от поварихи до завуча. Не хватало только Николая Яковлевича. Он хлопотал во дворике в томительном ожидании почтенных гостей. За окном мелькала его нервная высокая фигура в кожаной куртке.

За всё время обучения в интернате Саша лишь дважды застал спонсоров. Как и сегодня, детей собирали в актовом зале, директор представлял двоих мужчин и женщину в деловых костюмах с непримечательными лицами, подёрнутыми чиновничьей холёностью, рассыпался благодарностями за их поддержку, потом по фамилии из каждого класса вызывал на сцену образцовых учеников, рассказывал об их успехах, о незавидном семейном положении и намекал, что неплохо было бы помочь именно им. После чего спонсоры уводили отличников в учительскую для личного общения, а неизменный кружок художественной самодеятельности показывал скучающим детям номера.

К вечеру гости уезжали, забрав из девяти претендентов двоих или троих счастливчиков.

Хлопнула входная дверь, в коридоре затопали ботинки, сбивая налипший снег. В зал в сопровождении директора вошли гости — двое статных мужчин и женщина с зачёсанными назад проволочными волосами.

Дети поднялись со стульев. Один из мужчин, оплывший и лысоватый, коротким жестом показал сесть.

Все четверо взошли на сцену. Прежде сорванный занавес успели выстирать и повесить на новый трос.

Самый пожилой спонсор с серебристой бородкой и застывшими глазами поблагодарил Николая Яковлевича сухой улыбкой. Тот начал речь:

— От всего сердца спасибо вам, что удостоили нас своим визитом...

Спустя час хвалебных од настал момент представить отличников. Поимённо назвали девятерых. Среди них значилась Тимофеева Соня. В наглаженном бирюзовом сарафане незаметной тенью она поднялась на сцену и, потупив в пол взгляд, встала рядом с Николаем Яковлевичем.

Саша следил за ней напряжённо, не опасаясь вызвать подозрений. Всматривался в девочку, пытаясь угадать её истинные мысли. Судорога испуга пробежала по серому лицу Сони, когда длинная, костлявая рука директора легла на её плечо и чуть сжала его.

«Соня боится директора, — взвилась догадка, — боится как огня!».

— Ну что ж, Николай Яковлевич, пора и честь знать, — залился улыбкой бородатый и пригласил отличников следовать за ним.

Под овации процессия из спонсоров, девятерых учеников и директора покинула зал.

— Эй, т-ты куда? — подскочил Вадим, когда Саша нырнул под сиденья и, пригнувшись, двинулся следом.

Быстрым шагом Саша пересёк коридор, направился на кухню. Каждую секунду он ожидал, что его хватится Муха Цеце и кинется на поиски, но в предпраздничной суете она, кажется, не заметила недостающего ученика. Саша отыскал баки, в которых привозили готовую пищу, определил тот, что предназначался для завтрака. Его уже успели вымыть и отставить в сторону для вечерней отгрузки. Соня ещё не знала, что этот бак станет для неё укрытием. Никому не придёт в голову сразу осматривать тару. По Сашиной задумке они с Соней условились встретиться на кухне. Под предлогом посетить туалет девочка должна незаметно явиться в назначенное место. Разумеется, рано или поздно её разыщут, ведь сбежать из интерната невозможно — двери на замке, на окнах решётки, — но исчезновение девочки если не испугает спонсоров, то наверняка насторожит. Кто захочет связываться с непоседой? Свой выбор они сделают в пользу других детей.

Стёрлась четверть часа, полчаса, потом час, а Сони всё не было. Стоя посреди пустой холодной кухни, Саша начал сомневаться в решимости девочки.

«Испугалась. Или директор не отпустил».

В отдалении играла музыка. Доносились басы и плохо поставленный голос вокалиста. В актовом зале проходил праздник.

Сашу потряхивало от напряжения. Соня не придёт. Задумка провалилась, чего и следовало ожидать. Пора возвращаться на концерт, пока ещё есть время.

Песня закончилась, последовали жидкие аплодисменты. Начался новый номер. От хорового многоголосья вибрировали стены, надсадно гудели музыкальные колонки.

Из-за шума Саша не услышал, как в кухне появились люди. Вспыхнул свет, резанул по глазам, отражаясь от кафельных стен и металлических поверхностей.

Среди вошедших высился Николай Яковлевич в чёрном фраке, жабо и цилиндре. Верёвка, похожая на кнут или хлыст, змеёй оплетала псориазный кулак. По обе стороны от него — спонсоры. С живым интересом они разглядывали онемевшего Сашу. Из-под их ног выбралось тёмно-серое существо. Соня в облачении мыши. Меховая остроносая маска закрывала верхнюю часть лица, в приоткрытом рту белела цепочка мелких зубов.

— Хм, как видите, дорогие друзья, наша Мышка не только послушно исполняет поручения, но и отличается верностью, — громогласно заговорил Николай Яковлевич, и голос его в просторной кухне звучал оглушительно. Он не скрывал удивления и ликования.

— Какая прелесть! — воскликнула женщина с проволочными волосами и по-детски топнула каблуком по кафелю.

Лысоватый сально причмокнул:

— А ты молодец, Николай, сдержал обещание. Эта красавица и вправду творит чудеса, — он повернулся к бородатому: — Что думаете, Денис Гелич?

— Что тут думать? Надо забирать, — хлопнул в ладоши тот.

От этих слов директор аж порозовел, на скулах оживились желваки. Кожаный кнут заскрипел в напряжённом кулаке.

— Право, друзья-с, такая честь... — залепетал он осипшим голосом, не выпадая из роли то ли дворянина, то ли вымышленного персонажа.

— Ну-ну, Николай, негоже беспокоиться. На сей раз мы точно не уедем с пустыми руками, — заурчал лысый и мягкими движениями провёл пухлой ладонью по ушастой головке Мышки. От прикосновений спонсора ряженая девочка встала на задние лапы, подобрав к груди передние, точно довольная кошка.

Саша не мог оторваться от сцены, что разыгрывалась перед ним, бессмысленно переводил взгляд с Мышки на директора, потом на спонсоров и так по кругу. Слюна по вкусу сделалась медной, а ноги — бесчувственными, готовыми подломиться.

— Право, я... я не верю... такая честь... — язык директора заплетался, сам он трясся как в лихорадке.

— Довольно, — взял слово бородатый, панибратски потрёпывая его по острому плечу. — Сегодня Мышка прелестна, не чета той сонной актриске. И всё твоими стараниями. А?

— Я... я дрессировал её... как вы и советовали... да... и вот...

Бородатый хохотнул, обратился к женщине:

— Василиса Глебовна, нам бы водички, а то Николай упадёт сейчас. Вон как испереживался.

Саша приходил в себя. Поймал взглядом полуприкрытые глаза Николая Яковлевича. Директор тут же отряхнулся от волнения и нахмурился. Никого, кроме Саши, этого гадкого шпиона, для него теперь не существовало.

— Друзья! — крикнул он, впадая в восторженный тон. — Вы хотели экспрессии?! Будем вам! Мышка! Кусай! Торопов! Кусай! — и со свистом опустил кнут на спину девочки.

Мышка кинулась на Сашу. Мелкие зубы сомкнулись на мизинце — в последний момент Саша отдёрнул руку. Верхняя фаланга осталась в острой пасти.

Саша не верил случившемуся. Не верил боли. Кровь окропила штаны и заливала кеды.

Кухня казалась ослепительно яркой, звуки — монотонно-глухими, как басы из колонок.

В глянцевой белизне он уловил вытянутые физиономии спонсоров.

Мышь с хрустом жевала палец, плотоядно следя за добычей. Шерсть на грудке слиплась от кровавой слюны.

Ощущая огненные приливы, исходящие от раны по всему телу, Саша отпрянул и побежал по скользкому полу.

Мышь медленно двинулась следом. Нижняя часть лица окрасилась багряными разводами.

Директор стеганул кнутом.

— Кусай! Торопов! Ещё!

С боевым писком она бросилась на добычу рыбкой.

Саша поскользнулся на склизком кафеле. Растянулся во весь рост. Его тут же оседлали, вгрызлись в ухо. Рывком откусили мочку. Саша взревел от ярости. Слепо размахивая кулаками, он отлепил от себя ряженую, вдогонку воткнул колено под рёбра девочки. Она болезненно застонала.

— Назад! Ко мне! — захлёбывался в крике Николай Яковлевич.

— Браво! Продолжай! — перекрыли его голос восторженные спонсоры.
Нарастающий хор возбудил в Саше новую вспышку гнева. Очередной точный удар обрушился на Мышь, выбивая из неё остатки прыти. Спонсоры требовали продолжения, выкрикивали слова поддержки, подбадривали «Так её!», «Ай, красавец!», и замолкли только когда обессиленный Саша повалился на неподвижное тельце в потерявшем форму меховом костюме.

— Николай, мы забираем его, — нарушил звенящую тишину баритон. — Слышишь? Забудь про мышонка. У нас будет кот.

— Но... она ещё жива... столько сил потрачено на неё. А этот... он даже рычать не умеет.

— Плевать! Мы забираем кота! — оборвал его бородатый. Носком ботинка ткнул в грязный, потемневший от крови бок Мыши. — Она никуда не годится. Не было бы счастья...

Сквозь рубиновую поволоку проступали образы — Саша видел, как они обретали трёхмерность. Существо с головой шакала, рядом — змея и рыба, а в полукруге монстров — высокий уродец, нескладный, с гигантским черепом, нелепым пузом и серо-зелёной кожей в пузырях-наростах.

«Злобный тролль», — догадывается Саша.

Тролль разевает пасть, и наружу вырываются облачка дыма. Зрачки светятся изумрудными камнями, вытянутые когтистые пальцы царапают воздух.

Саша замечает в своих руках кинжал. Изогнутое лезвие, остро наточенное с двух сторон, смертоносно поблескивает. Саша не удивляется оружию. Повинуясь порыву, вскакивает и пускает кинжал в ход, прицеливаясь в горло тролля.

Пелена рассеивается клочьями. Стоя на коленях и извергая хрипы, Николай Яковлевич пробует вытянуть из шеи столовую вилку.

Грохочет выстрел.

В последнем затяжном падении Саша не успевает понять, где он: в интернате или в фэнтезийном мире.

* * *

В палате светло и умиротворённо. Солнечные зайчики скачут по пастельно-зелёной стене, когда тёплый ветерок колышет за окном цветущие деревья. Покачиваются жалюзи. Звучит ненавязчивая музыка. На прикроватном стеклянном столике оранжевые пятна апельсинов. Лёгкие полотна с абстракциями, удачно подобранные под общее настроение комнаты, создают ощущение воздушности.

Саша Торопов провёл здесь восемь недель, погружённый в кому, и четыре дня, будучи в сознании. Голова его так плотно забинтована, что не почесать зудящую макушку. Лечащий врач, улыбчивый и обходительный, словно сошедший с рекламной брошюры, деликатно увиливает от прямого Сашиного вопроса: что стряслось?

«Ты идёшь на поправку, — сказал врач. — Потерпи немного, и мы тебя выпишем».

Позднее Саша узнает, что причина его комы — огнестрельное ранение в голову.

На пятый день в палату входит бабушка Вера, заметно постаревшая, в сопровождении статного седобородого мужчины. Саша как будто прежде встречал его, но из-за бесконечных препаратов в памяти образовались чёрные пятна. Где он мог видеть визитёра?

— С возращением, — Вера плачет и осторожно прикасается губами к щеке внука. — Это Денис Гелич, владелец твоего интерната. Он хочет кое-что сказать тебе.

— Здравствуй, Александр, — Денис Гелич присаживается на корточки перед кроватью. — Поздравляю, ты теперь герой, — выуживает из бордовой шестигранной коробочки какую-то позолоченную безделушку и пришпиливает к Сашиной сорочке. — Это медаль за героизм.

Вера улыбается покрасневшими от слёз глазами.

— Ты спас жизни своим одноклассникам, — с придыханием говорит она.

Спустя месяцы Вера расскажет о девочке, укравшей у отца пистолет, о нападении и о смелом поступке Саши, который ценой своего здоровья заблокировал дверь в спальню с детьми. К сожалению, при конфликте погиб директор, нападавшая же застрелилась.

— Желаю тебя скорейшего выздоровления, — Денис Гелич пожимает Сашину руку, что бессильно лежит поверх простыни, поднимается и присовокупляет вкрадчивым тоном: — Мы очень ждём твоего возвращения в школу.

Когда ближе к ночи уходит и бабушка, и Саша снова остаётся в палате один, он бездумно смотрит куда-то сквозь потолок. Глаза его неподвижны и расширены. Минует час или день, а может, больше — несколько дней? — и взгляд проясняется. Рука вздрагивает, покрывается «гусиной кожей» и срывает с груди медальку.

2023