Девочка (не) для зверя

Дождь стучал в окно кабинета мерным, назойливым ритмом, словно отбивал отсчёт последних секунд моей прежней жизни. Я стояла у мокрого стекла, глядя, как потоки воды смывают золотую осень с клёнов в нашем саду. Всего месяц назад я застыла на этой же spot, встретившись взглядом с тем, кто приехал в чёрном лимузине. Тогда ещё были надежды. Теперь от них осталась лишь горькая оскомина на языке.

«Алиса, сядь, пожалуйста. Не заставляй нас повторять по сто раз».

Голос отца, всегда такой твёрдый и уверенный, сейчас звучал устало, почти надтреснуто. Я обернулась. Кабинет, пахнущий старыми книгами, кожей и дорогим коньяком — святилище моего отца, Николая Сергеевича Орлова — больше не казался оплотом безопасности. Он стал залом суда.

За массивным письменным столом, как на неприступной скале, сидел он сам. Лицо его, обычно оживлённое умной мыслью, было серым и обвисшим, глубокие морщины у рта прорезались словно за одну эту осень. Рядом, в кресле для гостей, съёжившись, будто пытаясь стать невидимой, сидела мама. Её изящные пальцы бессмысленно перебирали бахрому шали, а взгляд уставился в пустоту где-то над камином, где тлели поленья. Между ними, физически и метафорически, стоял мой старший брат, Дмитрий. Он был единственным, кто смотрел на меня прямо. В его глазах читалась ярость, бессильная и оттого ещё более едкая.

«Повторять что, папа?» — мой собственный голос прозвучал удивительно спокойно, чужой нотой в напряжённой тишине комнаты. — «То, что наш семейный корабль дал течь? Или то, кто именно пробил в нём дыру?»

Дмитрий дёрнулся, как от удара.

«Замолчи, Аля! Ты ничего не понимаешь!»

«Понимаю, что из-за твоих «гениальных» спекуляций на бирже мы потеряли всё!» — вырвалось у меня, и холодное спокойствие тут же разбилось о скалу накопленных страха и обиды. — «Понимаю, что отец заложил свою долю в фирме, бабушкины драгоценности и этот дом, чтобы покрыть твои долги! И что теперь этого всё равно недостаточно! Что я понимаю? Что мы на грани!»

«Дети, хватит!» — отец ударил ладонью по столу. Звук был негромкий, но окончательный. — «Распри ничего не изменят. Факты остаются фактами. Орловы должны Волкову сумму с шестью нулями. Деньги, которые он вложил, чтобы спасти предприятие от банкротства после... после неудачных операций Дмитрия».

Он не стал называть это «воровством» или «аферой». Но слово «операции» прозвучало горше любой прямой формулировки.

«Существует способ всё урегулировать», — тихо, почти шёпотом, произнесла мама, не отрывая взгляда от огня.

Ледяная ползучая догадка, которая дремала во мне с той самой встречи в саду, резко вонзилась в самое нутро. Я медленно повернулась к ней.

«Какой способ, мама?»

Отец вздохнул, протянул руку к графину с коньяком, но не налил, а просто обхватил его ладонью, будто ища опоры.

«Матвей Волков... выразил не только финансовый интерес», — начал он, подбирая слова с невероятной осторожностью. — «Он человек с репутацией. Жёсткий, расчётливый, но... ценящий определённые... символы. Старые семьи. Безупречную, с его точки зрения, генеалогию».

«Говори прямо, папа», — попросила я, и мои пальцы вцепились в холодный бархат портьеры за моей спиной.

«Он предлагает списать весь долг», — вступил Дмитрий, его голос был хриплым от вынужденного унижения. — «Всю сумму. И оставить отцу контрольный пакет. И не трогать дом. Всё. Чистый лист».

Тишина повисла густая, звонкая, наполненная только треском поленьев и стуком дождя.

«В обмен на что?» — спросила я, уже зная ответ. Зная его каждой клеточкой, замерзающей от ужаса.

Отец поднял на меня глаза. В них была такая мука, такая беспомощная любовь и стыд, что мне стало физически больно.

«В обмен на тебя, Алиса».

Слова упали, как камни в колодец. Глубоко, беззвучно, и эхо от них пошло кругами по всему моему существу.

«Он... он хочет жениться?» — выдохнула я, мозг отчаянно пытаясь найти менее чудовищную трактовку.

Дмитрий горько фыркнул.

«Жениться? Нет. Волков не женится на девчонке из семьи, которую сам же поставил на колени. Это не брак, Аля. Это контракт. Договор о... содержании. На три года. Ты будешь жить в его доме. Выполнять его правила. Три года — и мы свободны. Все. Навсегда».

Комната поплыла перед глазами. Кожаный диван, портрет прадеда в мундире, глобус в медном обруче — всё это, символы моего мира, закачалось, потеряло очертания. Я слышала, как мама заглушённо всхлипывает.

«И вы... вы это обсуждали? Без меня?» — голос сорвался на шепот.

«У нас не было выбора!» — взорвался Дмитрий, срываясь с места. — «Это либо ты, либо мы все на улице! Отец — под суд за финансовые махинации, которые я устроил! Мама — без крыши над головой! Ты думаешь, это было легко? Он поставил ультиматум неделю назад! Мы пытались найти другие варианты, Аля, клянусь! Но их нет! НЕТ!»

Он кричал, и в его крике было отчаяние загнанного в угол зверя, вины, которая пожирала его изнутри. Отец закрыл лицо руками.

«Он гарантирует твою... безопасность», — проговорила мама сквозь слёзы, наконец глядя на меня. Её красивое лицо было искажено страданием. — «В материальном смысле. У тебя будет всё. Ты не будешь ни в чём нуждаться».

«Только в свободе», — произнесла я вслух. — «Только в праве распоряжаться собой. Только в любви. Всё, кроме всего этого».

«Алиса, детка...» — отец попытался встать, но его ноги, казалось, не слушались. — «Мы не отдадим тебя, если ты скажешь «нет». Мы... мы найдём что-то. Как-нибудь...»

Но это была ложь. Сладкая, благостная, убийственная ложь. Я видела это по его сгорбленным плечам, по дрожи в руках матери. Они были сломлены. И Дмитрий... Дмитрий был готов на всё, лишь бы избежать тюрьмы. Он мой брат, и я любила его, но в этот момент я увидела в нём труса, готового принести в жертву меня.

Я снова посмотрела в окно. Дождь стихал. В разрывах туч проглянул бледный луч закатного солнца, осветив мокрые, облетевшие ветви. Мой сад. Мой тихий, погибающий сад.

Что такое три года? Тысяча дней. Миг в масштабах жизни. Можно читать, можно учиться, можно просто переждать, затаиться. Можно думать о том, что ты спасаешь отца от инфаркта, мать — от позора, а брата — от тюрьмы. Даже если они этого не заслуживают. Даже если их любовь сейчас казалась такой хрупкой и предательской.

А можно сказать «нет». И увидеть, как этот кабинет, этот дом, эти люди, которых я люблю, рассыплются в прах. И жить с этим знанием потом. Всю жизнь.

Это не был выбор. Это была церемония капитуляции.

Я повернулась к ним. К своей семье. К своим палачам. К своим обречённым.

«Какие условия контракта?» — спросила я так бесстрастно, что сама себя не узнала.

Дмитрий выдохнул, в его глазах мелькнула дикая, некрасивая надежда. Мама ахнула. Отец смотрел на меня с немым воплем в глазах.

«Ты... ты согласна?» — прошептал он.

Я не ответила. Я ждала.

«Ты переезжаешь к нему послезавтра», — быстро, будто боясь, что я передумаю, заговорил Дмитрий. — «У тебя будет отдельные апартаменты в его доме. Ты обязана присутствовать на всех мероприятиях, которые он сочтёт нужным. Не работать. Не... не видеться с другими мужчинами. Выполнять его просьбы. Всё. После трёх лет ты получишь крупную отдельную сумму на своё усмотрение и можешь уйти. Долг будет считаться полностью погашенным».

«Его просьбы», — повторила я. — «Каков их диапазон?»

Наступила тягостная пауза.

«Всё, что не противоречит закону и не угрожает твоей жизни», — глухо сказал отец, и было ясно, что эту формулировку ему дал сам Волков. Расплывчатую. Всеохватную. Удобную.

Три года. Быть игрушкой, птицей в клетке, живым трофеем для человека, который одним взглядом превратил солнечный день в предгрозовой. Расплатой за долг, который я не делала. Ценой за любовь, которая оказалась долгом с ещё более грабительским процентом.

Я посмотрела на их лица — виноватые, умоляющие, испуганные. Это была моя семья. И это была пропасть, в которую они меня толкали.

«Хорошо», — сказала я. Одно-единственное слово, которое перерезало пуповину, связывавшую меня с моей прежней жизнью.

Мама разрыдалась. Дмитрий рухнул в кресло, закрыв лицо руками. Отец просто смотрел на меня, и в его взгляде было столько горя, что, казалось, оно вот-вот выльется наружу и затопит всю комнату.

Я не плакала. Я чувствовала лишь ледяную, беззвучную пустоту. Как будто я уже вышла за порог этого кабинета, этого дома, этой жизни. Как будто я уже стала той, кем мне предстояло быть.

Девочкой для Зверя.

Невесомой платой за неподъёмный долг.