Девочка с маковым венком.

«Главной опасностью для человечества является не изверг или садист, а нормальный человек, наделенный необычайной властью».

I

Ненависть – не что иное, как оборотная сторона терпения.

Такой вывод свалился на мою голову совершенно внезапно. Казалось, эта мысль была продолжением интересного сна, и я, не открывая глаз, прокручивал ее в голове, стараясь уловить самое начало. Нет, - подумал я про себя, - хорошие выводы не лежат на поверхности. Они, как деревья, начинаются с крохотного семени, постепенно набирают силу и облачаются в листья. Событие рождает Мысль, - уточнил я. - Мысль обретает форму и облачается в Слова. Однако какое событие породило вывод относительно ненависти, вспомнить никак не получалось. С какого момента я стал другим? Откуда столь неудержимая склонность к самокопанию? Я собрал все мысли воедино и отправился на поиски первопричины, силясь не терять нить размышлений.

Сон.

Он был.

Как удивительна жизнь! Человек способен путешествовать целыми днями, не перемещаясь в пространстве. Всякий раз я возвращался из прерванного сна. Делал из реальности привал и снова отправлялся в путь. Удерживал остатки видений на дрожащих ресницах, кончиками пальцев пытался придать им форму. Невесомое, полупрозрачное облако растворилось от неосторожного дыхания.

Упустил.

Когда я, наконец, сделал усилие и встал с постели, на часах было без четверти шесть вечера. Я зажег газ, поставил чайник на плиту и вышел на балкон. Солнце укрылось толстыми, как ватное одеяло облаками, и не спешило уйти за горизонт. Дорога между домами, с гравием, истоптанной землей и островками воды напоминала лунную поверхность. На ней, словно осколки разбитых зеркал, лежали грязные лужи. Есть в них что-то зловещее, до жути правдивое. Внезапно я спросил себя – а смотрел ли ты в такое зеркало под покровом ночи? Что бы ты ни надеялся там увидеть, тень и отражение сольются с чернотой, и останутся лишь звезды. Неважно, видишь ты их тела или нет, они всегда там, над тобой или в тебе. Может, ты сам один из них?

Старый район города привычно пустовал. Умытые дождем крыши темнели над улицей, как однотонные зонты над головами прохожих. Стайки одинаковых голубей безразлично кивали друг другу, продолжая глядеть с любопытством лишь под ноги. Один из них сорвался со скрипучего карниза и устремился к цветным прямоугольным фигурам высоток.

Там кипела городская жизнь. Автомобили, трамваи и автобусы, эти безвольные звери каменных джунглей, то в одну, то в другую сторону перемещали тонны человеческих тел. Подчиненные чужой воле, люди продолжали запрыгивать в их пасти, извергаясь серой, однородной массой на плиты тротуаров.

Лето не отличалось от ранней осени, отчего редкие голоса под окнами то и дело возвращались к погоде. Обсуждали ее, жаловались и возмущались. Менялись от раза к разу, но суть разговора оставалась той же. А мне было плевать. Погода слишком изменчива, и беседами о смене ее настроений никому не угодить. Она была, скорее, фоном моего унылого существования, воплощением непостоянства мира, к которому я более ни имел никакого отношения.

Откуда-то справа доносились громкие удары стального сердца города и резкое шипение заводских труб. Индустриальный пейзаж не вызывал в душе пьянящего трепета. И все же, к едким запахам и шуму я относился, можно сказать, с теплотой. Что ни говори, а любовь к родным местам – вещь непреходящая. Даже если в душе решительно ничего не осталось – никаких человеческих чувств – такая любовь, как рубец на сердце, не пройдет никогда. Это придавало странную уверенность – окажись я никчемным человеком, на затерянном клочке земли, все равно буду знать, что хоть что-то было не зря. Ведь именно этот город я дополнял собой. Что, в конце концов, я мог дать прекраснейшему из миров, кроме своей жизни?

Я заварил зеленый чай с грецкими орехами. Горьковатое послевкусие прогоняло сон и помогало наводить порядок в мыслях. Это возвращало к временам работы в книжном магазине – бесконечно перекладываешь разбросанные книги туда, где они должны стоять. Было очевидно, что мое двадцать четвертое лето оказалось совсем не таким, каким я представлял его в начале года. Работа продавца и прежние планы представлялись историей из другой жизни, а последние два месяца, почти безвылазно проведенные в стенах очередной квартиры, превратились в новую, осязаемую реальность.

Конечно, я выходил из дома раз в несколько дней. Исключительно для того, чтобы запастись самым необходимым. Однако говорить о встречах или свиданиях не приходилось. Даже Марк – единственный человек, которого я однажды окрестил другом, исчез, когда я вернул ему любезно одолженные деньги. Друг? Скорее, товарищ. Тем не менее, знавший обо мне чуть больше остальных. А был ли я сам хорошим другом? Пожалуй, не из числа тех, о ком говорят «лучший». Правильнее - не совсем безнадежный.

До затворничества в моей жизни было достаточно и друзей, и любовных связей – все как у всех. Проблема заключалась не в количестве и качестве отношений в целом, а во мне самом. Я все время убеждал себя, что не мог дать взамен столько, сколько получал от других. Не мог, и все тут. Такой человек. Как бедные крестьяне поколениями расплачивались за милость хозяев, так и я годами старался вернуть хотя бы часть тепла, в котором купался от рождения. Порой казалось, что и нескольких жизней не хватило бы, чтобы отблагодарить окружавших меня людей.

За нынешнюю квартиру я заплатил на три месяца вперед. Арендатор с радостью вручил ключи и оставил меня наедине с собой. Я помнил лишь его оболочку – расплывшуюся, с бесформенным лицом и грузной походкой. Ни одежды, ни голоса, ни каких-то особых примет.

Связь с внешним миром отсутствовала. Телевизор был не более чем бесполезным ящиком Пандоры, колыбелью человеческих бед и беспомощности. С вырванным напрочь проводом он скромно заполнял пространство комнаты, неровными краями цеплял взгляд и только временами затягивал в пустоту экрана.

Одинокий человек двадцатичетырехлетней выдержки по имени Йен. Кем ты был на самом деле? Для кого-то ты был Ен, другим было проще сказать Ян. Но разве имя, этот набор звуков и букв, говорил что-то обо мне настоящем?

Почти год я пребывал в другой реальности, временами перемещаясь из одной квартиры в другую. Продолжал вращаться во вселенной чужих жизней, как бессмысленный обломок астероида. Иногда начинал говорить сам с собой, разбавляя тишину связными звуками. Порой вовсе забывал, какой был год, день недели и число. А о том, что происходило за пределами моей ограниченной реальности, не знал совсем. Был ли толк в подобном знании? На сей счет у меня было свое мнение. В какое бы время не забросила нас жизнь, за окном будет происходить одно и то же. Рождение и смерть, любовь и предательство, война и революция. Поменяйся земной шар полюсами, человеческая сущность не изменится никогда.

То, что я избегал окружающей действительности, страданий не приносило. Напротив, сознание постепенно утрачивало хаос, который, помноженный на суету жизни и отсутствие каких-либо целей, чуть не свел меня с ума. Когда-то я пытался догнать весь мир, бежать с ним наперегонки, и в итоге упал. Похоже, только одиночество и спасло меня.

Когда вас некому жалеть, боль перестает иметь значение.

После маленькой кухни зал, куда я перешел, показался огромной, нелепой коробкой. Снова заморосил дождь. Я закрыл глаза и прислушался к шепоту воды за окном - красоту природы можно увидеть даже с закрытыми глазами. Дождь шел всего несколько минут, но успел до краев наполнить меня спокойной уверенностью. Комнату затопила привычная тишина.

Я уставился на книжные полки напротив и неожиданно для себя удивился скудности обстановки. Единственным, что придавало этому месту какую-то живую атмосферу, были книги и вечно смятая постель.

В полумраке я прошел к стене и взял с полки сборник Уайльда. Читать не хотелось. Я просто схватился за книгу, как за руку исчезающего в толпе человека. Наверное, с надеждой. Застыл посреди комнаты, обезоруженный собственными мыслями. Прошелся взглядом по полкам, окну и балконной двери. Поглядел на старый шкаф и письменный стол, словно собирался впечатать их в память перед тем, как уйти. Но сделать этого я не мог. Я будто ждал кого-то.

Что-то было не так.

- Успокойся, - сказал я себе, - здесь никого и ничего нет. Все это нагромождение случайных мыслей.

Я развернулся и со страхом взглянул на себя в зеркало – с дверцы шкафа смотрел кто-то другой. Когда я приблизился, худой старик с седеющей бородой и лицом в глубоких морщинах, передразнивая, повторял мои движения.

- Кто ты? – беззвучно прошептали мои губы.

Старик ухмыльнулся, и похожая ухмылка растянулась и на моем лице. Затем он исчез, оставив вместо себя мое испуганное отражение.

Когда я отступил и оказался у окна, то понял, что сам повторял за стариком его движения. Треклятое воображение забавлялось как ребенок, игралось в этой комнате, пряталось по углам и незаметно пробегало рядом.

В меня будто бес вселился.

- Игра, говоришь?! – вскрикнул я, - не будет тебе никакой игры!

Я схватил кухонную табуретку и что было сил, ударил ею по отражению. Шкаф задрожал, зеркало разлетелось на куски и со звоном - своим прощальным вздохом - упало на пол. Отбросив ногой подвернувшийся стул, долгое время я не мог прийти в себя, не осмеливался приблизиться к груде осколков, словно то было мертвое тело.

Сожаление горечью оседало на языке и щекочущей болью начинало проникать внутрь. Растворялось в кипучей злости, желчью рвалось наружу и отдавалось в дрожащие руки. Я замел следы веником и, подбирая крупные осколки по одному, принялся вставлять их обратно. Для чего? Наверное, того требовала некая неизбежность, необъяснимая потребность взглянуть страху в глаза. Лицо, которое теперь принадлежало только мне, походило на разорванный коллаж, соединяющийся в единый образ усилием мысли. Воображение подбрасывало образ старика в осколки, но я игнорировал эту игру.

Пришло время сна.

В ванной я тщательно выбрился и принял душ. Отмыл с себя несуществующую грязь, отодрал липкий пот, покрывавший кожу как бесконечные слои папье-маше. Перед сном, в полной темноте, я успел услышать, что где-то в углу притаилось нечто, пришедшее с другой стороны.