Девяносто градусов

Паршиво это — проснуться воскресным утром от звука телевизора. Джеймс вздрогнул от неожиданного пробуждения, да так, что чуть не стукнулся затылком о высокое изголовье лежака. Наконец он проморгался и понял, что за безобразие творится: соседский ребёнок этажом выше врубил мультики на полную громкость. «Траляля, труляля, и в башку сапог», — такие можно было разобрать слова у писклявой песенки.

— Какой только ерундой не пичкают зрителей, — проворчал Джеймс и потянулся, со смаком разводя руки в стороны. Ладонь упёрлась в стену и немного прогнула эластичную поверхность. Затем Джеймс поднялся, кряхтя, с постели и вышел в коридор. В квартире пахло сосисками, этот факт однозначно поднял ему настроение.

Он прошёл по длинному, узкому коридору мимо ряда дверей — будуар жены, кладовка, ванная. Пол мягко пружинил под ногами. По дороге споткнулся об опору тумбочки, где был широкий нижний ящик, и чуть не обвалил с телефонного аппарата асимметричную трубку.

— Что там такое? — послышался голос жены.

— Да я не выспался совсем. Прям, знаешь, качает. Ещё и тумба эта… Кто придумал длинные нижние ящики, хотел бы я знать!

— Ну а где бы мы иначе сапоги хранили? — резонно возразила жена, встречая его на кухне. Получив быстрый поцелуй в лоб, Джеймс увернулся от попытки поправить ему ворот футболки и двинулся прямо к кофе-машине. Чудесное устройство! Казалось бы, просто цилиндр, да вверху выступ для краника и кнопок, а благодаря нему Джеймс мог за считанные секунды избавиться от тумана в голове.

— Совершенно не выспался, — повторил он, как бы извиняясь. — Начальник цеха обещал, что на следующей неделе уже не будет второй смены, но это же он говорил неделю назад. Мне уже, — он напряг память, — да, во сне мерещатся эти проклятые патрубки и колена, эти углы в девяносто градусов… Марта, клянусь, у меня уже ощущение, что других углов не существует в природе, не может существовать! Да что с этим кофейником не так? — действительно, верная кофемашина не выдавила в кружку ни капли, пока он говорил.

— Ох! Прости, я, кажется, не залила воды в ёмкость. — Марта вперевалку подошла к столу и одним щелчком высвободила откуда-то сзади пластиковую колбу с утолщением внизу. — Но ведь не станешь же ты спорить, что прямой угол самый простой и функциональный?

Джеймс не ответил. Жена, сама не зная, зацепила больную струнку: когда-то он всерьёз надеялся стать инженером-проектировщиком, чтобы не изготавливать трубы, лавки, бытовки и прочие каучуковые изделия, а придумывать их, быть не ремесленником — художником резины!

Десять лет назад он по ночам витал в совсем иных видениях, где царили цвета и формы. Однажды Джеймсу приснилось, будто он бьёт инструментом по камню вдоль гибкой белесой жилы, изображая нечто вроде овала лица. Он придавал форму руками! Камню, материалу твердому и непрактичному! Бред, но такой отчего-то манящий…

Увы, он не дотянул до инженера-конструктора. Чтобы отвлечься от досадной мысли, Джеймс стал разглядывать кофеварку. Её форма смутно ему что-то напоминала.

Помотав головой, он отошёл к стойке, которая для экономии места служила обеденным столом. Одна толстая подпорка и короткая поверхность. Джеймс вскарабкался на высокий табурет в том же стиле, с короткой, едва намеченной спинкой. «А нужна ли табурету спинка? Торчит там, будто каблук какой-то,» — промелькнуло у него в голове. Дурацкая мысль для того, кто за десять лет не стал проектировщиком. Все его идеи непрактичны.

— Сосиски готовы? — спросил он. Марта загремела тарелками. За спиной фырчала кофемашина — сама себя промывала паром. Скорей бы кофе, чтоб дурацкие мысли растаяли вместе с туманом недосыпа.

Скорей бы! Иначе он скажет, он озвучит этот бред, который давит на виски, рвется наружу.

— Марта, я тут подумал, ты только не смейся. Тебе никогда не казалось, что все вещи, ну…

Он замолчал. Этого не стоит говорить. Это странно, нелепо. Мысль, от которой весь привычный мир разваливался на куски и терял всякий смысл.

— Ну? — переспросила жена. Джеймс обречённо вздохнул и закончил:

— Тебе никогда не приходило в голову, что всё вокруг похоже на сапог? Мебель, здания… Смешно сказать, мы будто даже живём в сапоге!

Всё. Он сказал это вслух.

Марта поставила перед ним тарелку и положила двузубую вилку с резким изгибом для опоры.

— Ну, может быть. — Она выпрямилась и пожала плечами. — Наверное, это просто удобно. Какая разница?

Джеймс посмотрел на тарелку. Сосиски блестели, как лакированная кожа парадного голенища. На конце у каждой был изгиб, и в этом, как и во всём в мире был смысл: за него подцепляли сосиску вилкой.

— Действительно, удобно, — сказал Джеймс. — А значит, так оно и будет идти. Девяносто градусов надлом на каждом предмете, и никак иначе. И резина. И соседский телевизор через тонкую стену.

Он наколол сосиску на вилку и заплакал.