Девятая буква

Сегодня важный день: осталась последняя буква. Самая ненужная, самая тихая, которую даже произнести нельзя — мягкий знак.

Я смотрю на девушку в зеркале. Серебристые волосы, тонкие, как паутина. Идеально. Она нервничает — ничего, все нервничают, когда видят мои ножницы. А ножницы у меня непростые, из серебра, выкованного ещё моим дедом, лезвия острые, как взгляд моей бабки. Поправляю корсет под фартуком — душит, но так положено.

— Не бойся, милая, — шепчу я, расчёсывая её волосы. — Ты выйдешь отсюда прекраснее, чем все королевы мира.

Это правда. Мои клиенты уходят с причёсками, которым будет завидовать всё королевство. Я делаю косы, которые не расплетаются, локоны, что держатся годами, укладки, переживающие бури и время. И прошу за это не такую уж большую цену.

— Всего девяносто девять капель, — шепчу я. Ножницы делают крошечный надрез, хирургически точный, и не по волосам, а по нежной коже за ухом. — Ни больше и ни меньше.

Кровь начинает стекать в хрустальный флакон. Девушка бледнеет, но не сопротивляется. Слухи о новой чудесной парикмахерской, открывшейся девять дней назад, разносятся быстрее ветра, но не каждый в наши суеверные времена готов заплатить необычную цену. Пришли лишь те, кому это было предначертано — такие готовы продать душу Дьяволу в обмен на красоту.

Мне душа не нужна, достаточно крови.

Мои руки порхают с невообразимой скоростью над её волосами, пока флакон медленно заполняется. Пряди красавицы переходят из ладони в ладонь — серебристые, тёплые, но непослушные. Я знаю, как их усмирить.

Девяносто девятая капля падает с тихим звоном. Флакон полон.

— Готово, — говорю я и показываю ей зеркало.

Девушка ахает. Её волосы сплетены в сложнейший узор, спираль из девяти витков, где каждый виток идеален, словно вырезан из серебра. Причёска держится сама, без шпилек, без лент — чистое волшебство.

— Благодарю вас, как вы... — лепечет она, но я уже провожаю её к двери.

— Удачного бала, — говорю ей на прощание. — Приходите ещё.

Хотя знаю, что она не вернётся. Уже завтра здесь будут гулять ветра, а она через месяц высохнет и потрескается, как старый пергамент, а через два станет пылью, которую дворник смешает с утренней грязью.

Но мне всё равно.

Строго соблюдаю правило — один клиент в день. Я запираю дверь, задёргиваю тяжёлые шторы и ухожу в заднюю комнату. Туда, где на стенах висят буквы:

Р — из рыжих волос купеческой дочери, которая хихикала, рассказывая о своём женихе. Она принесла мне яблочный пирог и призналась, что боится боли. Я успокоила её, погладила по руке — больно будет лишь чуть-чуть.

А — из чёрных кос вдовы, гладких, как траурный шёлк. Та плакала, пока я стригла её, и шептала имя покойного мужа. Она держала его тело в спальне, забальзамированное воском и травами. Слёзы капали на мой фартук.

П — из золотых локонов ребёнка. Мальчик рассказывал про своего котёнка, смеялся, когда я щекотала его за ушком ножницами. Спрашивал, скоро ли домой? Его мать с пустыми глазами ждала в прихожей, шепча молитву.

У — из седых прядей старого графа. Он кашлял чёрной кровью в платок, пока я работала, и бормотал, что должен уйти красивым. Руки его тряслись от лихорадки, но он не выпускал зеркала, всё смотрел на отражение, которое шевелило губами, отсчитывая капли.

Н — из каштановых волос юного принца. У него не сворачивалась кровь — когда я сделала надрез, она текла и текла, не останавливаясь. Пришлось прижечь рану раскалённой шпилькой — запах горелой кожи смешался с парфюмом. «Она ведь полюбит меня, полюбит?» — причитал он, весь бледный.

Ц — из медных кудрей пастушки. Она пахла молоком и полевыми цветами. Она была беременна, хотя сама ещё не знала. «Все красавицы платят кровью?» — спросила она и засмеялась.

Е — из пепельных волос сестёр-близнецов. Сепаратор разделил их в детстве, и они всё время держались за руки, боясь расстаться на минуту. Когда я резала кожу одной, вторая кричала от боли.

Л — из белоснежных прядей альбиноса. Он был красив той жуткой, неживой красотой — кожа как фарфор, волосы как первый снег, глаза бледно-розовые, почти прозрачные. Люди шарахались от него, считали проклятым, говорили, что видит мёртвых. Ничего он не видит.

Осталось сделать последнюю. Я беру обрезки серебристых волос девушки и начинаю плести. Пальцы помнят нужные движения: сотни хитрых переплетений, десятки узелков. Буква рождается под моими руками: круглое тело, задорный хвостик. Я аккуратно пропитываю её содержимым флакона, и кровь впитывается в волосы, превращая их из серебра в тёмный рубин.

Буква начинает пульсировать, словно живая. Я цепляю её на крючок рядом с остальными и отступаю.

Имя готово. Девять букв. Девять сортов волос. Девять ночей шёпота в зеркало, чтобы пришли именно те, кто мне был нужен. И девять кругов ада, которые предстоит им пройти.

Я читаю имя своей дочери и не могу сдержать слёз.

Я помню тот день. Я стригла невесту, самую богатую в городе, готовила ей косы на свадьбу. Малышка играла в углу, ей было всего шесть, волосы до пояса, золотые, как рассвет. Она хотела помочь, подать мне ножницы...

Но я случайно толкнула её рукой, слишком резко. Она упала, ударившись виском о край мраморного стола. Одна секунда — и моя дочь умерла.

Невеста ушла без причёски, хлопнув дверью, а я осталась выть над телом.

Три года я искала способ вернуть её. Три года ходила по земле, торговалась с колдунами, кормила кровью алтари, читала книги, от которых чернели пальцы, и, наконец, нашла верный способ. Чтобы воскресить мёртвого, придётся переплести судьбы живых.

Я снимаю буквы со стен и раскладываю на полу. Они тяжёлые, тёплые, будто живые. Складываю имя, соединяя букву к букве, и кровь начинает течь по ним, словно по жилам, не засохшая, а свежая, алая.

Я шепчу слова, которые нельзя произносить при свете дня. Воздух густеет, флёр парфюма растворяется, и появляется запах могильной земли. И — шелест, будто кто-то ворочается под одеялом из сухих листьев.

Не смотря на всё пережитое, страх накрывает так, что темнеет в глазах. Каждая клетка тела вопит, чтобы я схватила буквы и швырнула в огонь. Но руки кружатся в безумном танце, губы выплёвывают проклятые слова. Я больше не управляю собой.

Волосы оживают, извиваются, словно черви. Буквы растут, корчатся, сплетаясь в нечто бесформенное, а потом из них начинает подниматься детская фигура.

— Дочка, — выдыхаю я, и сердце рвётся от радости.

Она медленно распрямляется. Чужие волосы, все девять оттенков, оплетают тело и врастают в окровавленную плоть. Лицо складывается словно из лоскутов — здесь кусочек детской щеки, там морщинистый лоб старика, и всё сшито волосами, грубыми, кровоточащими стежками. Вместо глаз — провалы, рот широкий и воспалённый, словно незажившая рана.

Существо, похожее на большую тряпичную куклу, поворачивается ко мне. Открывает рот и закашливается кровью.

— Ма...ма...