Девятая, последняя

Взрыв глухо ахнул внутри дома, и волна раскалённого воздуха, жадно разбухая, вынесла стёкла кухонного окна вместе с рамой и куском стены. Вырвавшись наружу, она породила грохот, заметавшийся гулким эхом между двумя старенькими пятиэтажками. Полегли костяшками домино сорванные с петель двери квартир на нескольких этажах. Земля во дворе вздрогнула, прошла волной, как шкура потревоженной мухами лошади. Пошатнулись задрожавшие берёзы, роняя пыльные листья. Лопнула корочка асфальта перед последним подъездом. Спустя миг туда грохнулся бетонный козырёк, весь в ржавых дождевых кровоподтёках. Ударился об асфальт и развалился на три куска, сцепленных уродливыми рёбрами арматуры. Шрапнель стеклянных осколков и бетонной крошки разлетелась по дороге и кустам шиповника, сшибая нежные чашечки цветов, уродуя вмятинами синий металлик новенького форда. Последним шумным аккордом прозвучала серия гулких «ба-бах» где-то в глубине искалеченного подъезда, сизые клубы пыли вспучились изо всех его окон, и наступила страшная тишина. Ошеломление длилось не дольше секунды, а потом звуки понеслись сразу отовсюду, нарастая паническим крещендо: крики ужаса, недоумения и боли перекрывали вопли автомобильных сигнализаций.

Во дворе мгновенно собралась толпа. Страшный в своей непосредственности многоголовый монстр вытягивал шеи, пытаясь разглядеть что-то в клубах оседающей пыли. Его руки взмывали над головами, нацеливая камеры телефонов. Его глотки кричали разное, сумбурное и неразборчивое. Стоило кому-то отойти на шаг, отделиться от общего тела толпы, как он, стряхнув чёрный стадный морок, приходил в себя и тут же начинал звонить. Вызывать скорую, спасателей или рваться к чадящему сизым дымом подъезду, на помощь соседям. Но толпа не дремала – хватала крепкими руками и заглатывала снова, исходя ужасом сопричастности и облегчением – «не я, не со мной», истекая болезненным любопытством и бесстыжей жаждой зрелища.

Угловатая трещина, змеистая, как молния, и как молния же быстрая, сверху вниз побежала вдоль вылетевших окон подъезда. Она расширялась, выворачивая бетонно-арматурную внутренность наружной стены, превращаясь в тошнотворный разворот открытой раны. Ручейки пыли и песка стекали вниз, как кровь. Дом вздохнул. Ахнула и отшатнулась толпа. Дико закричала женщина на балконе пятого, последнего этажа, правее затянутой дымом дыры. С надсадным скрипом, выдирая жилы ржавых арматурных прутьев, весь торцевой блок дома пошёл креном. Сначала медленно, с натягом, словно корабль, отчаливающий от причала, и вдруг качнулся вбок, скривился и ухнул вниз, складываясь и крошась в клубах пыли. Жуткий грохот и град осколков разметали перепуганную толпу, разделили на отдельных, кричащих от непостижимости происходящего ужаса людей.

Мыська забилась под обувную полку в коридоре, воткнув в линолеум все шестнадцать когтей, и остолбенела, прижимая уши к голове и вытаращив от страха глаза. Куцая шерстка стояла дыбом на её костлявом старческом теле – семнадцать лет для кошки возраст вполне преклонный. Привычный мир грохотал и трясся. Входная дверь с треском лопнула пополам и перекосилась, из расползающегося дермантина обивки полезло серое ватиновое нутро. На пол валились вещи с полок и рухнувших антресолей. Мимо Мыськиного носа проехал к дверям лоток со свежим, недавно насыпанным заботливой хозяйкой наполнителем. Кошка проводила его глазами, не в силах повернуть голову. Наполнитель был густо припорошён светло-серой пылью. Пыль клубилась везде, раздражая чувствительный кошкин нос. Хотелось чихать и фыркать, чтобы нормально вздохнуть, но и этого Мыська сделать не могла. Тело окаменело и отказывалось повиноваться. Пол, медленно кренившийся в сторону выхода, вынуждал её вонзать когти всё глубже в толстый линолеум, чтобы не вывалиться из-под укрытия, давным-давно привинченного к стене сыном хозяйки. Сама хозяйка была в комнате, когда что-то случилось с миром. «Михална», как её звали соседки: насквозь провонявшая лекарствами «Зоинька» - Зоя Ивановна, из квартиры напротив, и моложавая Людмила Сергеевна которая жила этажом выше и приносила пахучие приветы от своего кота Павлика.

Мыськино тельце, почти невесомое, постепенно утягивало вниз, туда, куда медленно сползали беспорядочно наваленные на пол вещи. У входной двери уже образовалась горка – старенькое болоньевое пальто Михалны; её коричневые туфли; один громадный тапочек без задника, принадлежавший громкоголосому и бесцеремонному Алёшке – хозяйкиному сыну, которого Мыська недолюбливала за то, что издевался над ней в детстве; коробка из-под пылесоса со старыми журналами, в которой Мыська любила вздремнуть. Вещи продолжали ползти мимо кошки, саму её развернуло боком, и тощий зад неуклонно смещался в сторону кучи, под треск линолеума и скрип стен, наводящий ужас.

- Мау! – завопила Мыська, неожиданно обретая голос. - Маоу!

На человеческом языке это означало бы «спасите-помогите», но слов таких кошка не знала. В её кошачьем понимании, прямо сейчас, немедленно, из воздуха должны были возникнуть тёплые морщинистые руки, поднять её с этого страшного, ставшего чужим пола, прижать к мягкой груди и унести прочь – в привычный покой родного уюта, где громко тикали часы на стене, солнце услужливо нагревало подоконник, и кошачий «горшок», как называла его Михална, не смел трогаться с места.

На вопли никто не ответил. Пол прекратил крениться, застыв под невероятным для Мыськиного понимания углом. Полуприкрытая дверь в комнату оказалась наверху, а выход из квартиры – внизу. Кошка застряла ровно посередине коридора. К пыли, забившей нос, добавился новый, тревожный и пугающий запах, от которого её челюсть задёргалась, а горло свело в мучительном спазме. Спящие инстинкты пробудились резко и неожиданно – новый запах был куда страшнее стонущих стен и внезапно исчезнувшего мирка, в котором она прожила всю свою кошачью жизнь. Вытянув когти из линолеума, сопротивляясь неизвестной силе, стаскивавшей её вниз, к двери, Мыська принялась карабкаться прочь из коридора, медленно заполняющегося дымом сквозь трещину во входной двери и косой, широкий зазор между наличником и стеной. С трудом добравшись до двери в комнату, она едва не сорвалась обратно вместе с застрявшей на пути горой ненужного хлама с антресолей. Судорожно дёргая всеми лапами, она умудрилась оттолкнуться и запрыгнула в комнату. В то, что должно было быть комнатой. Ударившись о гобеленовый бок неожиданно возникшего на пути кресла, Мыська свалилась на застрявший в дверях пуфик с ободранным боком. Много лет назад ей крепко досталось от хозяйки за то, что точила об него когти. Вся мебель попадала с мест, образовав непроходимый завал у стены. Окно лишилось стёкол и рамы, а косо повисшая занавеска в крупный цветочек вяло колыхалась, не до конца загораживая что-то серое, клубящееся, жуткое, чего никогда не было, и не должно было быть за этим окном.

- Ма? – жалобно позвала Мыська, растерянно озираясь в поисках хозяйки. Только она могла спасти от непонятного ужаса, свалившегося на старенькую, уже не слишком здоровую кошку.

Откуда-то из-под груды мебели: из-под жёлтого полированного шкафа, застеклённой «горки» с безделушками, продавленного коричневого дивана – из-под всего, что перевалилось к стене, накренившейся вместе с полом, послышался тихий стон.

- Ма-а-ау! - ликующе завопила кошка и, изворачиваясь ужом, шкрябая когтями, уплощаясь до невозможности, полезла в самую гущу исковерканного, перемешанного домашнего скарба.

От всей большой, мягкой, доброй Михалны Мыське удалось обнаружить только руку – теплую, подрагивающую, покрытую пылью и кровоточащими ссадинами. Кошка толкнула её носом, подставилась головой в расслабленную ладонь, под безжизненно висящие пальцы. Под шкафом, придавившем Михалну к дивану, застонало. Пальцы дрогнули, едва заметно коснувшись шерсти между Мыськиными ушами.

Тревожный запах дыма пробрался в комнату и становился всё сильнее, настойчиво толкая кошку к бегству. Она попятилась, выдираясь из узкой щели, в которую только что пролезла с огромным трудом. Инстинкт гнал её прочь из квартиры, заставляя сердце биться так быстро, что не хватало дыхания. Выбравшись из завала, она вскарабкалась на подоконник и застыла, скованная ужасом.

Люлька АКП-50, коленчатого автоподъёмника, почти вплотную прижималась к покорёженным перилам уцелевшей на уровне пятого этажа балконной плиты. Длинная, похожая на ногу гигантского насекомого, механическая лапа МЧСовской машины тянулась от дома напротив, заламываясь в «суставах». Ждать АкП-50 пришлось долго, но лестничным подъёмникам к завалам было не подобраться. Над рухнувшей секцией дома странным образом устояли две квартиры – на четвёртом и пятом этажах. Они косо нависали пьяной буквой «г» над кучей раскрошившихся плит, разноцветными прямоугольниками обоев на стене трёхэтажного обрыва, над зигзагами водяных струй, которыми пожарные, с риском для жизни, пытались залить огонь. Шипя и испуская облака пара, хищные оранжевые языки выползали тут и там из руин того, что совсем недавно было крайней секцией обычной пятиэтажки, каких миллион. Газ уже перекрыли, но огонь притаился где-то в глубине развалин, пожирая мебель, тряпки и всё, что ещё могло гореть под слоем раскрошившегося бетона и пыли.

Спасатель Трофимов крепко держал истерично, на одной визгливой ноте, воющую женщину за предплечье, пытаясь переместить её к себе в люльку. Женщина намертво вцепилась в скрипящие, покорёженные перила, и никак не могла решиться. Её глаза, побелевшие от ужаса, выдавали состояние крайнего шока – взгляд не фокусировался, метался туда-сюда: то на соседний балкон другого подъезда, до которого было метров шесть, то куда-то к затянутому едким дымом небу, то на руки Трофимова. Балкон, да и обе квартиры могли обвалиться в любой момент.

- На меня смотрите, на меня! – резко скомандовал спасатель, но безуспешно.

В конце концов, изловчившись и крякнув от натуги, он втащил её в пошатнувшуюся люльку.

- Ещё есть в квартире кто? – проревел Трофимов, тряхнув несчастную.

Это сработало. Женщина ошалело уставилась ему в лицо и, прекратив выть так резко, будто ей заткнули рот, отрицательно помотала головой. Люлька медленно пошла вниз и в сторону. В окне квартиры на четвёртом этаже, куда Трофимов уже заглядывал, и где никто не отозвался на его призывы, вдруг обнаружилась худая, взъерошенная, серая от пыли кошка.

Время уходило. Секунды щёлкали в голове Трофимова громко и размеренно, как метроном дочери-пианистки. Кошка жалобно мяукнула. Трофимов затормозил люльку и протянул к животине руки. Она отскочила в сторону и оглянулась в глубь квартиры, выдав долгий, странный, совсем не кошачий крик.

- Иди сюда, дураха! - прошипел он.

Кошка спрыгнула внутрь комнаты, и теперь над перекошенным обрезом окна виднелась только её морда с жёлтыми, страшными глазами. У видавшего виды Трофимова по шее пробежал холодок нехорошего предчувствия.

- Мау-ау! – завопила она.

- Там…там… Михална там! – выдавила спасённая Трофимовым женщина, которую теперь колотило так, что лязгали зубы.

Она не могла оторвать скрюченные пальцы от железного ограждения люльки и пыталась указать вглубь квартиры трясущимся подбородком, судорожно дёргая головой.

- Ч-чёрт! - выругался спасатель, и люлька двинулась прочь от опасной стены через дымное облако.

Кошка снова сидела в оконном проёме и неотрывно смотрела ей вслед. Отчаянное «мау-ау» - неслось сверху.

Мыська не умела рассуждать. Понятие «самопожертвование» было ей незнакомо. Её мир состоял из дома, которого больше не было, и Михалны, которая вполне себе была, но застряла. Увидев, как растрёпанную, грязную Людмилу Сергеевну уносит длинная рука, она немедленно сообразила, что это и есть спасение. Вот только оставить Михалну она не могла - без пожилой, ворчливой, любящей хозяйки Мыськин мир исчез бы окончательно. Она провожала глазами люльку подъёмника и хрипло кричала.

Трофимов торопливо сдал медикам спасённую женщину и закрыл дверцу люльки.

- Куда? – заорал старший расчёта, капитан Кузьменко.

- Там ещё женщина, на четвёртом, - развернулся к пульту Трофимов.

- Нельзя! Рухнет всё, к чертям собачьим!

- Я попробую, - одними губами прошептал Трофимов.

Ему было страшно. Не впервые, конечно, но на этот раз страх был особенным – ледяным, безжалостным. Неожиданно обострилось зрение – окружающее выпирало мелкими деталями, словно Трофимов смотрел через увеличительное стекло. Поодаль, среди деревьев, мелькали яркие пятна – там толпились перепуганные жильцы остальных подъездов дома. Струи воды из пожарных шлангов висели серебряными дугами над горой колотых плит и щебня, порождая пляшущие над ними маленькие радуги. О том, что будет с людьми, когда рухнут последние квартиры, если кто-нибудь сумел выжить там, внизу, Трофимов старался не думать. Спасателей не подпускали к завалу, пока сохранялась угроза обрушения. На приближающейся стене чернела трещина. Она некрасиво расширялась кверху, рваная, всё ещё прошитая стежками погнутой арматуры. Блок из двух квартир, повинуясь закону притяжения, скосился и провис, не имея под собой опоры, и удерживался только на этих жалких стежках, да, разве что, на отчаянной кошкиной молитве. Она по-прежнему сидела на окне и призывно кричала.

Не спеша дотрагиваться до опасно накренившейся стены, Трофимов заглянул внутрь комнаты. Мебель ссыпалась к внутренней перегородке, образовав завал. На выпирающей торцом, словно горный пик, задней стенке тяжёлого шкафа уселась кошка, со своим жалобным «мау-ау».

- Эй! – Трофимов судорожно пытался вспомнить, как назвала соседку спасённая им женщина. – Михайловна! Вы там живы? Голос подайте!

«Тик-тик-тик» - клацал беспощадный метроном в его голове. В глубине квартиры что-то сухо, неприятно хрустело.

Из-под груды мебели послышался стон. Кошка завопила с утроенной силой.

- Заткнись! – рявкнул Трофимов.

- Пошевелиться можете?

Всё было из рук вон плохо. О том, чтобы лезть в комнату через окно и думать не приходилось, любое движение и лишний вес могли нарушить неустойчивое равновесие искорёженных конструкций. Застрявшей в квартире женщине нужно было выбраться из завала самостоятельно.

Трофимов, пытаясь рассмотреть кучу мебели, просунул плечи внутрь, перегибаясь через ограждения люльки так, чтобы не коснуться стены или нижней части оконного проёма. Задняя стенка шкафа оказалась фанерной, а не картонной - когда-то вещи делались на совесть, но падение не прошло для шкафа даром. Фанера немного разошлась на стыке, и крохотные гвоздики, выдранные со своих мест, торчали частоколом острых зубов на одной из отодранных половин стенки. Молясь, чтобы дверцы шкафа успели распахнуться, Трофимов крикнул:

- Михайловна, дорогая, дом рушится. Вам нужно выбраться! Через шкаф! Очень-очень осторожно. Сможете? Свет видите?

Бог знает, что творилось в голове у несчастной. Вряд ли она успела понять, что происходит. Трофимов мог только надеяться, что она его слышит.

- Кто вы? – голос был слабым, со страдальческой ноткой.

- Мау! – возликовала кошка.

- Спасатель. Вам нужно выбраться вот здесь, - он осторожно протянул к шкафу метровый железный костыль, валявшийся на дне люльки, и постучал по отогнутому краешку фанеры. – Можете?

- Не знаю. Мне руку придавило…

- Мау-ау! – не унималась кошка.

Она пыталась просунуть голову в утыканную гвоздями щель, из которой доносился глухой голос хозяйки, потом отпрянула и заползла внутрь кучи.

- Ай! Ох! – испуганно вскрикнула женщина под звуки возни. – Что это? Что-то рвёт мою руку!

«Ай да кошка!» - качнул головой Трофимов и продолжил с тревогой вглядываться в полумрак комнаты. Стеновая панель тихо скрипела, по миллиметру отрываясь от остального дома, и пот катился у спасателя по спине противными ручейками.

- Вытащила! – голос стал немного бодрее, в нём звучало удивление.

- Выбирайтесь, Михайловна, только очень осторожно!

- Я попробую. Страшно чего-то, милый, - глухо прозвучало из кучи.

- Я здесь, я вас вытащу отсюда, только покажитесь, - почти взмолился Трофимов. Признаваться женщине, что ему тоже страшно, как никогда прежде, он, конечно, не стал.

Посыпалась какая-то стеклянная мелочь, зашуршало-заворочалось, кряхтя, в шкафу, и в фанерную щель протолкнулась рука, обдирая кожу о гвоздики.

- Отгибайте её! – закричал Трофимов, и тут же осадил сам себя, понизив голос, - не спешите.

А спешить было, ох, как надо!

Маленькая кошка сунулась к щели, едва оттуда показалась растрёпанная, залитая кровью голова пожилой женщины.

- А ну, брысь! – зашипел Трофимов, исходя потом.

Ни кошка, ни хозяйка не обратили на него внимания.

- Мысенька, подожди, - пропыхтела женщина, продолжая выкарабкиваться из шкафа. Фанера сидела прочно, да ещё была придавлена сверху каким-то хламом.

Стена застонала разрываемым железом, и Трофимов решился. Коротким рывком сунулся в комнату, хватая женщину под мышки. Замычал сквозь зубы от тяжести, вытягивая на себя тяжёлое тело, переваливая через проём окна и металлический борт люльки. Опустил на пол, не глядя, и дал команду на отход. «Давай-давай-давай!» - билось в голове. Суставчатая рука подъемника быстро пошла в сторону от съезжающей вниз стены.

- Мыська-а! – вдруг закричала женщина, всё ещё сидящая на полу люльки. Закричала громко, надрывно, перекрывая хруст крошащегося бетона, вой и скрежет выдираемой из стены арматуры.

Трофимов резко обернулся.

В последний миг перед тем, как провисевшие без опоры два с половиной часа квартиры рухнули вниз, он увидел в оконном проёме кошку. Она смотрела на Трофимова огромными жёлтыми глазами.