Девятнадцатилетний Подснежник

Узел развязался. Он встал. Девушки перестали шептаться, уставившись на Него, вытирая слезы. Он схватил топор. Одним четким движением, их головы воспарили над землей.
Топор был чист, будто ничего не произошло. Он медленно, уверенно направился по знакомому маршруту. Рация пищала. Он – игнорировал. Его кожа – была бледная. Волосы – не менее седы. В глазах – пустота, как у трупа.

Бледный вторженец прибыл. Дверь поддалась с треском – он выбил ее. Лица Листа и Фермера искажались не долго, хоть и зависли в страхе навсегда. Топор кромсал их тела, словно орды нежити, только это были люди. Единственные люди. И единственные друзья.

Подснежник расцвел.

В лучах света танцевали пылинки. Яркое солнце, зеленые деревья, заливистый пой синичек, пробивались сквозь разбитое окно подвала. Не было ни одного человека. Кроме, группы из трех парней, бродящей по подворотням, пытающейся прожить еще день. Было слишком ярко и красочно для этого мира, но мы уже привыкли.

Снова проснулся на матрасе, где-то в каком-то подвале. Яркий свет солнца пробил даже эту низину, ослепив мои стеклянные глаза. Свет выхватывал из подвала мое багровое кожаное пальто, украденное из блатного секонд хенда, пожарный топор, покрытый старой кровью, и кучи мусора.
Мусор больше не вонял, он грел ночью и идеально прикрывал проходы.
Я посмотрел на телефон, модернизированный в рацию, увидел – мне звонили, я проспал.

Я вздохнул.

– Хватит валяться, пора за дело браться. – сказал я вслух и накинул свою багровую броню.

На улице – ржавые машины на дороге, разрушенные здания, все были они захвачены плющем. Силуэты под ними казались не подвижными. Где угодно может быть еда, патроны или что угодно. Силуэты, странно бродящие - как обычно, долбятся в стекло или идут в мою сторону по умолчанию, словно чувствуют сердцебиение за километр. Я обычно не обращаю на них внимание, лишь если нежить не приблизиться слишком близко. Например эта.
Мужик: оборванная одежда, грязная кожа, спутанные волосы и глаза мертвеца. Что тут такого? Обычный бомж ведь. Но, здесь все такие без исключений. Даже мы не далеко от них ушли. Моемся только когда на небе сойдутся все звезды. Так же бродим и ищем еду. Так же хладнокровно всех мочим.

Я вздохнул. Он ответил звериным воплем. Взмах топора – он пал в снег, вечно окрашивая его в красный. Я шел дальше. Для меня это тоже самое что и выйти покурить.

Мне позвонили. Я достал рацию-телефон:

Тишина... И тут резко:

–- Ало! – яростно крикнули мне от туда, словно гром средь бела дня. Я тут же улыбнулся, готовя зловещий план.

–- Хуем по лбу не дало!? – После, я засмеялся.

–- Ой бля... Слава богу ты жив... – пробивалось сквозь мой хохот, отчаянная ярость в голосе сменилась спокойствием и рассудительностью. – Такие поэты, никогда не дохнут. -

–- ага, а че? Избавиться уже хотели? – говорил я почти шепотом, пытаясь собрать смех в предложение - Ладно, ближе к делу, че хотел?

–- Там, на востоке города, на улице ⬛⬛⬛⬛, там будут общежития, рынок и заправка, а также орда зомби и в теории много ресурсов. Можешь там навести суеты? Только постарайся, не повторять судьбу Снегиря.

–- постараюсь. – в этом «постараюсь» было все, и «понял», и «хорошо», и «так уж и быть».

Я спрятал телефон в карман и направился по координатам.

Мы давно забыли свою прошлую жизнь, точно также, как и наши имена. Теперь я не Вася или Петя, теперь я девятнадцатилетний Подснежник, что пробивается сквозь орды осенью и вбивает в землю мертвое. Прошлое...

Кличка «Подснежник» выбирал не я, а мои сострадальцы, в честь того, что в прошлой жизни, я, с огромными амбициями на лето, всегда звал всех весной в качалку, но по наступлению лета – забивал на все и просто был. Некая апатия. Сейчас же, я специализируюсь на весне, когда не холодно, не жарко, скользкая грязь не сбивает с ног, а трупы накрыты хоть каким-то снегом. Хожу в недельные походы (как сейчас), сплю в подвалах и приношу не мало пользы. В другие сезоны я менее активен – не по душе. Летом – по всюду гниющие трупы от жары, осень – нескончаемые дожди, а суровая зима... – этим все сказано. В общем, жизнь говно, но не простое, а ставшее рутиной.

Снегирь – был славным парнем, он специализировался на зиме. Он имел теплую зимнюю маскировку, которая отлично помогала против засады орды, он имел винтовку с штыком. Патроны - в дефиците, в основном он сражался, заточенной словно бритвой, штыком, не заметно подходил и колол.

Но однажды зимой, в квартиру забежал запыхавшийся Фермер (работает летом с косой), говорит: «Там... Нежить...! который... Говорит!!!». Все тут же встревожились и посмотрели на Снегиря. Он вскочил, оделся и выбежал. Это его ошибка, его долг, его работа. Мы, все до единого, подбежали к окну. Снегирь выхватил винтовку. Целился - не попал – его заметили. Из кустов вышел тощий, бледный парень, и он действительно что-то сказал. Белый костюм Снегиря покрывал его полностью, с ног до головы. Но было видно по позе, что он оцепенел. Дело было плохо. Пока оделись, пока вышли, мертвеца уже не было. Был только наш друг. Снегирь стоял посреди парка, где все и происходило, спиной к нам. Он медленно повернулся к нам. Спереди – вся грудь была в крови. Потом он упал. Я не успел разглядеть, что там было, но успел узреть маски ужаса на лицах парней.

Казалось мне, эту историю мне не забыть пусть даже произойдет второй конец света. От воспоминаний в груди застучало сильнее настолько, что казалось будто топор в руке приобрел собственное сердце.

Я не заметил как пришел. Меня встретили: те самые общежития из красного кирпича, о которых обещали. Но, вместо рынка, простирались вдаль громадные каменные гаражи, будто это были прилавки. В голове сразу прозвучала мысль: «Вот моя «Линия Мажино»».
Я присмотрелся. Общежития из красного кирпича тянулись вдоль заснеженной дороги, а вместо обещанного рынка - бесконечные ряды гаражей. Ржавые, покосившиеся, они напоминали надгробия. Где-то за ними должна быть заправка, но ее не видно за этой стеной железа и бетона.
Орда уже выползала из подворотен. Они шли неторопливо, но уверенно - сотни две, не меньше. Чувствовали добычу.

Я отошел к крайним гаражам, прикидывая диспозицию. Снег скрипел под ногами, топор привычно грел ладонь. В голове сама собой сложилась карта боя.

Стратегия.

Первое - проредить. Я подобрал с земли обломок арматуры и со всей силы швырнул в сигнализацию припаркованной у гаражей старой «Лады». Стекло брызнуло, машина взвыла на всю округу. Стадо, как по команде, повернуло головы и потянулось на звук.

Я перебежал к цистерне с бензином, торчащей из сугроба возле заправки. Вскрыть крышку - дело пары секунд. Бензин потек по заснеженному асфальту черной змеей к узкому проходу между гаражами, куда я собирался загнать толпу. Достал зажигалку - старая, еще с довоенных времен, но работала.

Когда первые ряды втянулись в проход, я чиркнул колесиком. Огонь рванул по следу, взметнулся стеной. Вопли горящих тварей смешались с треском пламени. Штук тридцать сгорело заживо, остальные, объятые паникой, начали давить друг друга.

Я не ждал. Пока они мечутся, забежал с фланга. Там, у стены общежития, гнила куча строительного мусора - доски, арматура, ржавые листы. Идеальная ловушка. Я поддел топором длинную трубу, сунул ее в щель между стеной и мусорной кучей, навалился - гора с грохотом обрушилась на головы тех, кто пытался обойти огонь. Еще десяток навсегда остался под завалом.

Оставалась основная масса - около сотни. Они уже растекались по территории, окружая меня. Я рванул к машине, которая еще не взорвалась, залез на крышу. Они полезли следом, карабкаясь по капоту, по бокам. Я работал топором, как мясник: взмах - голова летит, еще взмах - тело оседает. Кровь забрызгала лицо, но я не чувствовал ничего, кроме азарта.

Машина просела под тяжестью тел. Пора уходить. Я спрыгнул с другой стороны и побежал к гаражам.

Мясо.

Они настигали. Я врубился в самую гущу, закружился волчком, топор свистел, рассекая гнилую плоть. Руки работали на автомате, как учили годы. Удар - падение, шаг - еще удар. Я не считал, просто двигался в ритме, который диктовала смерть. Снег под ногами превратился в кровавое месиво, ошметки летели во все стороны. Я орал - сам не знаю что, может, просто выпускал пар, накопившийся за месяцы одиночества.

И вдруг - тишина. Последний рухнул у моих ног. Я стоял, тяжело дыша, среди груды тел. Руки дрожали, топор был липким от крови. Вроде все.

Но тут из-за угла общежития вывалила новая волна. Не меньше первой. И еще одна - со стороны заправки. Откуда они, мать их?

Подкрепление.

Я отступил к гаражам. Это была единственная надежда. Забраться повыше, туда, где они не достанут, пересидеть, а там видно будет.

Я прыгнул на крышу первого гаража, ухватился за край, подтянулся. Рассыпчатый бетон прогнулся, но выдержал. Внизу уже скрежетали когти по стенам. Я перебежал на следующий, потом еще на один. Гаражи тянулись бесконечной чередой, как гигантская лестница в никуда.

Остановился, перевел дух. Внизу кипело море серых тел. Они лезли друг на друга, пытаясь добраться. Я сбивал тех, кто цеплялся за края, ударом топора по пальцам, и они падали вниз, увлекая за собой других. Но их было слишком много.

- Ну давай, лезьте, - прошептал я, чувствуя, как силы покидают меня.

Я знал, что долго не продержусь. Но выбора не было.

Я, убегая, достал рацию и связался с друзьями.

- Прием! Мать вашу. - это был крик отчаяния, мой крик.

- Прием. Что хотел?

- Подкрепление! Их слишком много!

- А сам не можешь?

- В смысле блять «а сам»? Я запрашиваю подкрепление. Я не справляюсь!

После - вздох в трубку. И связь оборвалась.

Я посмотрел на экран телефона. Вызов сброшен. Не «потеря сигнала», не «помехи» - просто сброшен. Фермер нажал красную кнопку.

- Пиздец... – тихо сказал я вслух, на фоне другого «пиздеца».

И в этом «пиздец» было мое смирение. Оно пришло не как удар, а как холод - медленно, с краев, заполняя грудь, останавливая сердце. Внутри что-то оборвалось и повисло в пустоте, как сломанный ставень на одной петле, который больше не закрывает окно, а просто бьется о стену от ветра - тихо, безнадежно, пока не отвалится сам.

Теперь я был один.

По-настоящему один.

Не как всегда - когда они далеко, но есть на том конце провода. А как в могиле - когда ты кричишь, а сверху только земля и тишина.

Я перевел взгляд на орду. Они лезли, карабкались, грызли осыпающиеся гаражи. Где-то там, внизу, остались мои следы, моя кровь на снегу, моя жизнь, которую я только что разменял на этот последний рывок.

Я сжал топор.

И рванул дальше. Каменные гаражи тянулись бесконечной грядой, их плоские крыши, крытые черным рубероидом, кое-где вздулись пузырями, кое-где провалились, но в целом держали. Между ними - ни щелей, ни разрывов, сплошная лента, уходящая в горизонт. Идеальный путь для бегства. Идеальная ловушка, если загнать зверя.

Я бежал, считая шаги, считая удары сердца. Оно уже не колотилось - оно просто вибрировало где-то в горле, как старая стиральная машина на последнем цикле отжима. Топор в руке казался пудовой гирей, но я не мог его бросить. Топор - это все, что у меня осталось.

Внизу, в проходах между гаражами, кипела серая масса. Они лезли по стенам, карабкались по ржавым воротам, грызли камень, пытаясь найти щель, зацеп, любую возможность добраться. Некоторые уже карабкались по спинам других, создавая живые пирамиды.

Я остановился, перевел дыхание. Край крыши. Внизу - очередной проход, забитый телами. Они тянули руки вверх, пальцы скребли по стене, оставляя кровавые полосы на камне. Метра полтора оставалось до меня. Еще немного - и достанут.

Я пошел дальше, но уже не бегом. Сил не было. Просто переставлял ноги, как заводная игрушка с севшим механизмом. Черная поверхность крыши блестела от наледи, приходилось ступать осторожно, чтобы не поскользнуться.

- Ну давай, - шептал я сам себе. - Еще немного. Еще чуть-чуть.

Куда «чуть-чуть»? Я не знал. Просто привычка - обещать себе, что конец близко.

Они лезли отовсюду. Справа, слева, сзади. Я сбивал тех, кто цеплялся за край, ударом топора по пальцам - они падали вниз, увлекая за собой других. Это стало ритмом: шаг - удар - шаг - удар. Как работа на конвейере.

Но их было слишком много.

Я залез на самый высокий гараж - видимо, когда-то здесь был бокс для грузовиков, крыша возвышалась над остальными метра на три. Отсюда открывался вид: море серых тел, залившее все вокруг. Они текли между гаражами, как вода в половодье, находя любую щель, любой проход.

И вдруг я понял. Это не просто орда. Это поток. Их можно сбивать, жечь, взрывать - они будут лезть, потому что им некуда деваться. Им не надо есть, не надо спать, не надо отдыхать. А мне - надо.

Я достал рацию. Палец замер над кнопкой.

Кого звать? Фермер сбросил вызов. Лист молчит. Снегиря вообще нет.

Я убрал рацию.

- Ладно, - сказал я вслух. - Сам.

Я посмотрел вниз. Прямо подо мной, у стены гаража, скопилась самая большая куча. Они лезли друг на друга, пытаясь добраться до края крыши. Ещё чуть-чуть — и первый ухватится за выступ.

Я перепрыгнул на соседний гараж. Черная поверхность под ногами предательски хлюпнула - под рубероидом скопилась вода. Я поскользнулся, взмахнул руками, но чудом удержал равновесие.

И в этот момент - рывок.

Чья-то рука схватила меня за щиколотку.

Я даже не успел понять, откуда она взялась. Снизу? Сбоку? Какая разница. Пальцы - холодные, мертвые, но цепкие, как клещи - сжались на ноге, дернули вниз.

Я полетел.

Краем глаза увидел, как надо мной проплывает синее небо, как мелькают края гаражей, как серая масса внизу раскрывает пасти в беззвучном крике.

Удар головой о камень.

Темнота.

Темнота была не пустой. Она гудела.

Где-то далеко, сквозь вату в ушах, пробивались голоса. Женские. Тихие. Они не кричали - они шептались, но в этом шепоте чувствовалось то же, что и в рации, когда связь обрывается: напряжение, страх, надежда.

Я не мог открыть глаза. Тело не слушалось. Но я чувствовал, что лежу не на снегу. Подо мной было что-то твердое, сухое - доски? бетон? - и пахло сыростью и старым деревом.

Потом - темнота снова.

В себя я пришел рывком.

Дернулся - и не смог пошевелиться. Руки были привязаны к деревянным подлокотникам, ноги - к ножкам стула. Веревка - хорошая, бельевая, такие узлы затягиваются только сильнее, когда дергаешься. Я знал эту веревку. У нее был характер.

В голове гудело. Затылок саднил - видимо, падение оставило память на коже.

Я открыл глаза.

Подвал. Старый, с низким потолком, под которым тянулись трубы отопления, обмотанные пыльной изоляцией. Единственное окно - под самым потолком, затянутое ржавой решеткой. В него бил тусклый зимний свет, рисовавший на полу длинные полосы.

Стул, к которому меня примотали, стоял посередине комнаты. Рядом - перевернутое ведро, куча тряпья в углу, старая мебель, накрытая полиэтиленом, возле которой лежал мой топор, тот самый, пожарный, покрытый старой кровью.

И - тишина.

Но не та, которая бывает, когда рядом никого. А та, которая бывает, когда кто-то есть, но молчит.

Я повернул голову.

Они стояли в полумраке, у стены, и смотрели на меня.

Три девушки.

Рваная одежда висела клочьями, открывая бледно-зеленую кожу. Волосы спутаны, губы потрескались, глаза... Я не мог разглядеть глаза - они прятались в тени, но чувствовалось, что они смотрят. Пристально. Не мигая.

Настоящие мертвяки не могут так стоять. Они дергаются, мычат, скребут. А эти - замерли статуями. Только грудь едва заметно вздымалась. Дышат?

Одна держала в руке мой пистолет. Просто держала, не целясь, словно взвешивала.

Вторая сжимала тряпку.

Третья стояла чуть впереди, пустая.

Я дернулся снова. Веревка впилась в запястья.

- Тихо, - сказала та, что с топором.

Голос. Хриплый, но не звериный. В нем было что-то... человеческое. Усталое.

Я замер.

Они переглянулись. Коротко, едва уловимо - но я видел. Они могли общаться без слов. Как мы когда-то. Как Фермер, Лист и Снегирь.

Девушка с пистолетом сделала шаг вперед. Подошла ближе. Остановилась в метре от меня, глядя сверху вниз.

Я смотрел на ее лицо.

Оно было бледным, почти прозрачным. Губы - синеватые. Под глазами - тени, глубокие, как колодцы. Но что-то в этих чертах... Что-то до боли, до спазма в груди знакомое.

Я не мог вспомнить. Память билась о стену, как муха о стекло, и не могла пробиться.

Она смотрела долго. Потом перевела взгляд на пистолет. Покрутила его в руке, словно вспоминая, как он устроен. Поднесла ближе к лицу, понюхала ствол.

- Порох, - сказала она тихо. - Ты много стрелял.

Я молчал.

Она снова посмотрела на меня.

- Тебе это не нужно.

И отбросила пистолет в угол. Тот грохнул о бетон, отскочил, закатился под старый шкаф.

- Ты... - начал я, но голос сорвался.

Она приложила палец к губам. Тот самый жест. Тот самый, который я видел тысячу раз, когда мы прятались от орды в подвалах и нельзя было шуметь.

В груди что-то оборвалось.

- Не надо слов, - сказала она.

Две другие подошли ближе. Теперь они стояли втроем передо мной, полукругом. Бледные, страшные, мертвые - и одновременно такие живые в каждом движении, в каждом взгляде.

Они начали говорить.

Не знаю, сколько это длилось. Минуты? Часы? Я не разбирал слов - они говорили тихо, почти беззвучно, иногда перебивая друг друга, иногда затихая и просто глядя на меня. Но я слышал не слова. Я слышал голоса. Интонации. Паузы.

В них было волнение. Была забота. Было что-то давнее, теплое, что я забыл, похоронил под грудой дней, проведенных в одиночестве.

Они говорили обо мне. Переживали за меня. Боялись за меня.

Почему?

Я не понимал.

Но чувствовал. Всем нутром, каждой клеткой израненного тела чувствовал: эти трое - не враги. Эти трое - свои.

Тепло разлилось в груди. Сначала робко, как первый огонек в промерзшей печи, потом все сильнее, заполняя пустоту, которая жила во мне с того самого дня, когда Снегирь повернулся к нам алой грудью.

Я хотел ответить. Хотел спросить: кто вы? Откуда? Почему я вас знаю?

Но язык не слушался. Веки наливались свинцом.

- Тихо, - снова сказала та, первая. - Отдохни.

Я попытался мотнуть головой, но сил не было.

- Мы здесь, - добавила другая.

- Мы ждали, - третья.

Темнота накрыла меня мягко, как одеяло.

Но прежде чем провалиться, я услышал последнее:

- Ты вернулся домой.

Сон.

Я стоял посреди поля. Зеленого, летнего, залитого серым туманом. Трава по колено, ветер гнет ее волнами, и где-то далеко поет птица.

Напротив, сквозь густой туман - трое.

Фермер. Лист. Снегирь.

Они были живыми. Настоящими. Такими, какими я их запомнил в лучшие дни - не в те, когда кровь заливала маскировку, а в те, когда мы сидели у костра и ржали над шутками, которые сейчас уже не вспомнить.

Но они не смеялись.

Их лица были искажены ужасом.

Они смотрели на меня. Прямо на меня. Глаза широко раскрыты, рты раскрыты в крике, который я не слышал. Фермер тянул руки вперед, словно пытался меня остановить. Лист пятился, споткнулся, упал в траву. Снегирь... Снегирь просто стоял и спокойно смотрел, а по его белой груди расползалось алое пятно.

Что случилось?

Я хотел подойти к ним. Шагнул - и почувствовал тепло на руках.

Горячее. Густое. Липкое.

Я опустил глаза.

Мои руки были в крови по локоть. Она текла с пальцев, капала в траву, и там, где падали капли, трава чернела и сворачивалась.

Чья это кровь?

Я поднял голову.

Фермер показывал на мои руки. Лист закрыл лицо ладонями. Снегирь открыл рот - и впервые за долгое время я услышал его голос:

- Подснежник... зачем?

И в этот момент я вспомнил.

Все, абсолютно.

Свое имя. Свою жизнь до. И тот день, когда я перестал быть человеком.

Я вспомнил, как шел по знакомому маршруту. Как рация пищала голосами Фермера и Листа, а я - игнорировал. Как кожа моя была бледной, волосы - седыми, а в глазах - пустота.

Как дверь поддалась с треском.

Как искаженные страхом лица моих друзей застыли навсегда.

Как топор кромсал их тела, словно орду нежити.

Только это были не зомби. Это были люди. Единственные. И единственные друзья.

Их кровь на моих руках. Их кровь, которую я чувствовал тогда, в подвале, когда они умирали. Их кровь, которая грела меня в тот момент, когда я убивал их.

Я - убил их.

Я - Подснежник.

Я - нежить.

Но сейчас, стоя в этом сне, глядя на их искаженные ужасом лица, я не чувствовал боли. Не чувствовал вины. Не чувствовал ничего, кроме тепла.

Потому что за этим ужасом, за этой кровью, за этой смертью - было что-то еще.

Они не ушли.

Они ждали.

И теперь я здесь. С ними.

Ветер стих. Трава перестала колыхаться. Туман исчез. Солнце замерло в зените.

И я произнес свое имя. Вслух. Впервые за годы.

То самое, которое забыл. Которое носил до того, как стал Подснежником.

Оно прозвучало тихо, но эхом разнеслось по всему полю.

И в этот момент искаженные ужасом лица моих друзей - дрогнули. Поплыли. Растворились в воздухе.

А вместо них - тепло.

Абсолютное, всеобъемлющее, настоящее тепло. То, которое бывает только дома. Только когда ты вернулся. Только когда тебя ждали.

Подснежник расцвел.

И ему было хорошо.

Воистину хорошо.

Конец.