Девять миллионов вопросов

Всё началось с письма. Обычного белого конверта, который я нашёл в почтовом ящике среди квитанций и рекламных листовок. Ни обратного адреса, ни марки — только моё имя, отпечатанное на хорошей бумаге. Внутри лежал лаконичный текст: «Вы приглашены для участия в социальном эксперименте по изучению когнитивных функций мозга. Оплата — достойная. Автобус ждёт вас 15 мая в 8:00 утра на остановке "Центральная"».

Я тогда работал в офисе, втюхивал людям ненужные страховки, и денег вечно не хватало. Зарплата — слёзы, ипотека — удавка на шее, жена смотрела с укором, дети просили новые игрушки. «Достойная оплата» звучало как музыка. Я позвонил по номеру, указанному мелким шрифтом внизу письма. Сухой женский голос подтвердил: да, явка обязательна, да, оплата гарантирована, да, все риски застрахованы.

— Какие риски? — спросил я тогда.

— Стандартная страховка, — ответил голос. — На всякий случай.

Я не придал значения. Зря.

Автобус приехал ровно в восемь. Обычный «Икарус», каких тысячи, только без опознавательных знаков и с тонированными стёклами наглухо. Кроме меня, в салоне сидело ещё человек десять — разного возраста, разного достатка, судя по одежде. Молчаливые, настороженные, каждый сжимал в руках такой же белый конверт. Мы не разговаривали. Только переглядывались, когда автобус свернул с трассы на грунтовку, когда лес сменился пустошью, когда асфальт кончился окончательно.

Через два часа тряски автобус остановился.

Мы вышли на пустырь. Вокруг — ни души, только ветер гонял пыль и прошлогоднюю траву. Вдалеке, на берегу озера, стояло унылое бетонное здание — серый параллелепипед без окон, похожий на заброшенный завод или овощехранилище. Рядом с ним — одинокая, идеально чистая пристань, врезающаяся в чёрную гладь воды. Ни одной лодки. Ни одного человека. Только бетон, вода и небо.

Вода была странной. Неподвижной, тёмной, маслянистой. В ней не отражалось ничего — ни небо, ни здание, ни мы.

— Заходите, — раздался голос из динамика, прикрученного к столбу. — Вас ждут.

Я вошёл внутрь.

В холле пахло свежей краской и чем-то химическим, стерильным. Никаких окон, только белые стены и холодный свет люминесцентных ламп, от которого начинало ломить глаза уже через минуту. За стойкой стояла женщина в белом халате. Лет сорока, лицо — каменная маска, ни одной морщинки, ни одной эмоции. Глаза — пустые, как та вода за окном.

Я протянул документы. Она взяла их, даже не взглянув.

— Вам нужно пройти к первой двери, — сказала она механическим голосом. — Но прежде обязательно выпейте кофе.

Она указала на столик в углу, где стояла дымящаяся чашка. Чёрный кофе, без сахара, без сливок. Пар поднимался ровным столбиком, хотя в холле было прохладно.

Что-то в её тоне меня насторожило. Слишком навязчиво. Слишком обязательно. «Обязательно выпейте». Не предложение, а приказ, замаскированный под заботу.

— Нет, спасибо, — сказал я как можно вежливее. — Я не пью кофе.

Женщина не стала настаивать. Вообще никак не отреагировала. Её лицо не выразило ни удивления, ни злости, ни даже раздражения. Она просто молча указала на лифт в конце коридора, будто я был не человеком, а деталью конвейера.

Я пошёл по коридору. Шаги гулко отдавались от стен. Лифт оказался старым, с решётчатой дверью, какие бывают в фильмах ужасов. Я вошёл. Двери закрылись с лязгом.

Я почувствовал лёгкий толчок — лифт поехал вниз. Долго. Минуту, две, пять. Где-то глубоко под землёй. Потом остановка.

Двери открылись.

Я ахнул.

Я стоял на небольшой платформе, в центре гигантского зала. Он уходил вверх и вниз на сотни метров — круглая шахта, будто вырезанная в толще земли. Вся стена — от пола до уходящего в темноту потолка — состояла из мерцающих экранов. Миллионы экранов, на каждом из которых пульсировали какие-то символы, цифры, графики. А прямо передо мной, в воздухе, парила огромная голограмма — сияющий, переливающийся текст:

«В каком году Наполеон Бонапарт был окончательно разгромлен?»

Под вопросом светилась цифра: 9 000 000.

Я улыбнулся. Ну надо же, напугали. Думал, будет какая-то жуть, а тут просто тест на эрудицию.

— 1815 — произнёс я вслух, и мой голос эхом разнёсся по пустому залу.

Голограмма моргнула и изменилась.

«Верно. Следующий вопрос».

Цифра уменьшилась: 8 999 999.

— Какой химический элемент обозначается символом Hg?

— Ртуть.

Цифра: 8 999 998.

— В каком году была основана Александрийская библиотека?

— Примерно в 300 году до нашей эры.

Цифра: 8 999 997.

Я отвечал. Десятый вопрос, сотый, тысячный. Я всё ещё улыбался, думал, что это забавно. Потом перестал улыбаться. Потом перестал думать, что это забавно.

Вопросы не заканчивались.

Они касались всего. Квантовой физики и древней поэзии. Биологии глубоководных рыб и архитектуры забытых цивилизаций. Истории монгольских завоеваний и тонкостей вязки узлов на парусниках восемнадцатого века. Состава метеоритов, упавших на Землю за последние миллион лет, и рецептов блюд, которые ели при дворе Людовика Четырнадцатого.

Я отвечал. Опирался на знания, которые когда-то получил в школе и институте. Потом — на логику, на догадки, на случайные озарения. Потом — просто на интуицию, на удачу. Я научился угадывать, вычислять, вычленять ответ из миллиона вариантов за секунду.

Дни? Недели? Годы?

Я потерял счёт времени. В зале не было окон, не было смены дня и ночи. Только мерцание экранов и пульсирующая голограмма. Цифра уменьшалась с неумолимой медленностью.

5 000 000... 3 000 000... 1 000 000...

Меня кормили и поили через незаметные диспенсеры, появлявшиеся в стене. Безвкусная паста, вода, иногда — таблетки, от которых прояснялось в голове. Я не старел. Не болел. Не уставал физически. Я только отвечал и отвечал.

Сначала я кричал. Бил кулаками в стены, требовал объяснений, умолял остановиться. Голограмма была бездушна. Вопрос следовал за вопросом, как удары метронома. Потом я впал в ярость — бесполезную, выматывающую. Потом — в апатию. Я перестал чувствовать что-либо, кроме голоса в голове, который выплёвывал ответы быстрее, чем я успевал их осознавать.

500 000... 100 000... 10 000...

Я разговаривал с голограммой. Рассказывал ей о своей жизни, о жене, о детях, о которых уже почти забыл. Она молчала. Только следующий вопрос появлялся на стене.

1 000... 500... 100...

Мои воспоминания о прежней жизни стёрлись окончательно. Они стали похожи на чужой сон, на старый фильм, который когда-то смотрел и почти забыл. Осталась только Стена, только вопросы и ответы. Я стал машиной. Биологическим процессором, перемалывающим знания в цифры.

50... 10... 5... 4... 3... 2...

1.

Последний вопрос.

Я не помню, какой. Помню только, что прошептал ответ сухими, потрескавшимися губами. Голос прозвучал как шорох песка.

Наступила тишина.

Мерцание экранов прекратилось. Впервые за бесконечное время зал погрузился во тьму. А потом, в стене, бесшумно открылась дверь — тот самый лифт.

Я вошёл внутрь на автомате. Ноги не слушались, тело было чужим. Двери закрылись. Лифт поехал вверх. Долго. Минуту, час, вечность.

Двери открылись.

Я вышел на пристань.

Та же пристань. То же озеро. Но всё вокруг было другим.

Дерево, из которого была сделана пристань, стало серым и гнилым, поросло мхом. Металлические перила покрылись толстой коркой ржавчины, кое-где провалились. Бетонное здание за моей спиной превратилось в руины: стены обвалились, крыша провалилась, внутри росли кусты.

Ко мне подошёл человек в форме охраны — пожилой, морщинистый, с усталыми глазами. Он молча протянул мне толстый конверт.

— Деньги, — сказал он хрипло. — Ваши.

Я машинально сунул конверт в карман куртки. Куртка была та же, в которой я приехал, — странно, что не истлела.

На краю причала сидел седой мужчина. Лет пятидесяти пяти, в выцветшей ветровке, с пустыми глазами. Он смотрел на воду.

— Жду, — хрипло сказал он, не поворачиваясь.

Я молчал. Я разучился говорить.

— Я был мальчишкой, когда ты туда зашёл, — продолжил он. — Мне лет семь было. Мы тут с друзьями гоняли на великах, лазили по этому заводу, пока он ещё работал. Я помню тебя. Ты вышел из автобуса, такой молодой, нормальный. Я ещё подумал: дядька, наверное, важный, раз сюда приехал.

Он усмехнулся горько.

— А сейчас мне пятьдесят пять. Жизнь прошла. А ты — вот он, стоишь. Ни капли не изменился.

Я смотрел на его морщины, на седые волосы, на трясущиеся руки. Потом перевёл взгляд на руины завода, на озеро, на горизонт. Город изменился. Выросли новые высотки, которых я не видел раньше. Исчезла старая телевышка. Появился мост через залив — огромный, современный, чужой.

Пятьдесят лет.

Пятьдесят лет вопросов.

Во рту был вкус пыли и пустоты. Внутри — выжженная пустыня. Я не чувствовал ни радости освобождения, ни ужаса, ни злости. Я вообще ничего не чувствовал. Там, внизу, я истратил все свои чувства до дна.

Я подошёл к краю пристани. Глянул в воду — тёмную, неподвижную, маслянистую, такую же, как пятьдесят лет назад. В ней не было моего отражения. Будто я и не существовал вовсе.

Конверт с деньгами выскользнул из моих пальцев. Толстая пачка купюр упала в озеро — беззвучно, без всплеска, просто исчезла в чёрной глади, как и всё, что осталось от моей прошлой жизни.

И тогда я зарыдал.

Не от горя. Не от боли. Не от облегчения. От бесконечной, всепоглощающей усталости. От того, что впереди — пустота, позади — пятьдесят лет пустоты, а внутри — ничего, чем эту пустоту заполнить. Слёзы текли по лицу, падали в воду, и вода не отражала их. Только тишина, только ветер, только старик, который всё ещё ждал чего-то на краю причала.

Я не знаю, сколько простоял так. Может, минуту. Может, час. Может, ещё пятьдесят лет.

Потом я развернулся и пошёл прочь. В город. В новую жизнь, которая была мне не нужна. В мир, в котором я был чужим.

А озеро осталось позади — чёрное, бездонное, безмолвное.

Как и моя душа.