Девять минут

Врач успела вовремя. Хозяин дома, несмотря на поздний час, послал за ней соседа на другой конец села. Обещал отдать гонцу бутыль самогона на именинах своего первенца. Сам же подготовился, как обучили: два таза чистой тёплой воды, ковш у скамьи. На обеденном столе – тряпки, расстеленное покрывало, омытые спиртом наточенные ножи, завёрнутые в расписной рушник. В единственной комнате с печью на четверть хаты чадили по углам сальные свечи – последний источник света.

Фельдшер, она же ветеринар, она же акушерка (или, как привычнее, повитуха) ступила в тёмную избу под душераздирающий стон роженицы. Та корчилась на супружеском ложе, суча ногами, пока врач «доила» умывальник и наспех утирала пальцы о рубаху.

– Помогаешь, – скомандовала она без пяти минут отцу.

Мужчина опирался о бревенчатую стену. Белее снега, боролся со слабостью и ломотой в теле, будто сам рожал. Взгляд его на красный угол с древней иконой Николая Чудотворца, священным наследием рода, получился скорее беглым, чем просящим. С Божьей помощью, а всё же супруги должны пройти испытание сами. Вместе и по-отдельности.

Крики жены разрывали голову и сердце. Оно стучало быстро, как птичье, но грузно, как медвежье. Грудь натужно сжималась и расправлялась мехами рваного баяна. В те минуты мужчина не был уверен, что ему посчастливится дожить до великого момента, не говоря уже о посильном участии в процессе. На радость, единственная помощь, коя потребовалась – подать нож для перерезания пуповины.

Укладывая младенца в колыбель своих рук, акушерка изменилась в лице. Во взгляде отражением свечей загорелся ужас, от какого сходят с ума, а с губ сорвалось нечаянное жуткое:

– Господи.

Хозяин дома похолодел в своём углу. В горле его что-то болезненно хлопнуло от злого предчувствия, как от стрелы. Врач скорее отнесла ребёнка к столу, уложила в тряпки неаккуратно и спешно, словно горячий чугунок. Подступая, отец успел испугаться – неуклюжая баба в суете ненароком разбила его сыну голову. Но малыш не плакал ни от ушиба, ни для первого вдоха. А ведь дети должны плакать. Он это знал.

Подошёл и замер. Акушерка нависала над новорожденным, уперев руки в гладь столешницы по обе стороны от пухлого тельца, и таращилась на него. Не укутывала в простыню, не обмывала. Только, спохватившись, вынула из своей сумки гибкое приспособление, похожее на грушу с тонким носиком, и принялась закачивать воздух малышу в рот. Животик надувался и опадал. Маленькие конечности подрагивали, верно у больного.

Отец тоже задрожал. Кое-как выдавил слабое, предобморочное:

– Что это?

Врач не реагировала. Точно не в себе, продолжала делать, что делала, хотя ребёнок, вроде, понемногу справлялся сам.

– Что это?! – закричал в истерике мужчина. – Я тебя спрашиваю! Что это такое?!

Женщина стиснула зубы. Казалось, разрыдается. Наконец, оставила занятие, отступила в страхе. Хозяин под натиском эмоций точно ударил бы её, если б не душащее бессилие. У неё тоже не было ни сил, ни утешительных слов. Их просто не существует.

– Надо в город! К лекарям! К знахарям!

– Это не лечится, – отрешённо пробормотала она.

– Церковь… Бог поможет моему мальчику!

– Замолчи! – достало храбрости взглянуть на убитого горем отца. – Хватит. Она умрёт сегодня.

Опешив, тот с некоторой брезгливостью, в его положении комичной, уточнил:

– Она?

– Девочка, поздра… – вовремя осеклась, обрывая заученную фразу.

Пошатнулась, прикрыла лицо окровавленными руками. Позабыв о роженице, о долге врача, обо всём на свете, отвернулась. Покидая избу, бросила через плечо рассеянное:

– Я снаружи.

Жена жалобно постанывала, но муж не мог уделить ей внимание. Разум его очернил образ намоленного наследника. Отец подошёл к тихому ребёнку ближе. Коснуться не решился. В одночасье растерзанная душа подсказала – если дотронуться до порождения зла, будешь проклят. Хотя теперь они наверняка прокляты. Именно так.

Липкие волосики переливались тусклым бликом пламени на приплющенной по бокам головке. Сразу над губами, тонкими и голубыми, как вены – глаза, слипшиеся в склизкую массу формой сросшихся вишен. Их можно даже принять за что-то одно строго по центру лица, если бы не два косых зрачка, верно пятна гнили на переспелом яблоке, слепо глядящих в разные стороны. Верхнее и нижнее веко деформировано, сухо, испещрено трещинами. Чудовище силилось моргнуть, но кожи не хватало – вздутый глаз не закрывался. А над ним, на лбу, верно последняя издёвка над несчастным – образование, похожее на причинное место, как у мальчика. Не там и не то. Отец не знал, что это деформированный нос, которым и дышать-то нельзя. Не знал про болезнь циклопию и про древнегреческие мифы. Ничего не знал, в том числе ответов на главные вопросы.

Зачем? За какое прегрешение? Как спастись от кары? Рука сама потянулась к окровавленному ножу, но упала на полпути. Не хватает духу выбрать – убить или убиться самому? Во всяком случае, ждать осталось недолго, и дело не в избавительном пророчестве акушерки. От ужаса встречи с подобным сломленный дух покидал отца. Он это чувствовал. Он этого хотел.

За спиной раздался зов. Супруга без слов вопрошала о чём-то. Мужа заколотило, точно в припадке. Будто бесы, вдоволь поизмывавшись над дитём ещё в утробе, зашептали на ухо: виновата мать! Она вынашивала прокажённого. По мужской линии не бывало подобного, и у внука церковного батюшки и быть не могло. А жена… Оттого, что старой девой под венец пошла? Иль разрождалась долго? Иль молилась плохо или, Боже правый, не тому?

– Дай, – сказала она, так невинно и нежно, как одна на всём свете умела. Голос её всегда был мужу и лекарством от душевных бурь и шёлковым платком. Вот и сейчас таков. – Дай посмотреть.

Мать была слаба. Хрупкий, высушенный цветок – обломается от жалкого дуновения ветерка, стелющегося сквозняком по дощатому полу. Отец обыкновенно укрыл бы её от всех неудобств и невзгод, пожертвовал бы своей жизнью за её. Но теперь чувствовал себя по-настоящему разбитым и едва ли не при смерти. Не оборачиваясь, в трауре изрёк:

– Родная, наш ребёнок… у-р-од.

– Дай. Дай посмотреть, – с той же невозмутимостью повторила жена.

Отец мог лишь гадать, слышала ли приговор врача? Как отреагирует, увидев, кого родила? Но ему одному в своей безнадёге, в своём наказании становилось всё невыносимее, пусть и взгляд от существа на столе не отводил. Оно розовело и, пачкая простынь слизью, с трудом двигало ручками и ножками, будто просило их отрезать. Но сперва – мерзкую голову. Чтобы это не подавало признаков жизни. Чтобы перестало быть правдой.

Чувствуя, что и от малого промедления теряет рассудок, мужчина кое-как замотал младенца в тряпьё. Пихнул жене. Избавился от ноши, да не от проклятия. Отшатнулся, застыл в углу – мрачный пленник своего горя. Погрязший в безмолвной ночи мир за стенами дома провалился в глухую черноту без воздуха, без надежд. А они вдвоём остались. Вернее, втроём.

Дочь, как выяснилось, пошла в маму – бесстрастная, смиренная. Не плакала ни одна, ни вторая. Женщина подогнула локоть, чтобы головка легла правильно, любовно поправила влажную простынку. Улыбка обескровленных губ не дала усомниться в искренности испытываемых ею чувств. В глазах супруги каплями огня дрожала безусловная, ласковая радость. Невиданной силы благодать, какая нисходит на любящих матерей.

Мужчину едва не вывернуло наизнанку, когда жена нагнулась поцеловать ребёнка. Сделала это быстро, как бабочка крылышками касается цветочных лепестков. Не приметив и тени омерзения на её лице, тот испытал жгучий стыд, мурашами щекочущий шею.

– Счастье моё, – прошептала мать, любуясь уродцем.

Чудовище лежало в её тёплых объятиях куклой, оплавленной в печи. Его легонько укачивали. Женщина наслаждалась своей новой ролью и исцеляющим внутренним трепетом. Хмурясь, будто ей только немного больно, бережно погладила дочь пальцем по щёчке. Заглушая хрипом едва уловимый треск свечей, приговаривала:

– Мы тебя так долго ждали. Пожалуйста, дыши.

Не вынося рези в глазах, отец зажмурился. Проглотил ком в горле. В слабом сиянии огня тельце бледнело с каждой минутой. С мудрой безгрешной улыбкой, за которую будущий муж однажды и полюбил свою избранницу, мать повернулась к отцу и, как ни в чём не бывало, передала малышку. Его руки до последнего не поднимались, чтобы принять, однако углядев дрожь натуги в руках жены, пересилил себя и взял. Обмякая на подушках, она предупредила:

– Голову придержи. Уронит.

Тот стиснул челюсти. Забота теперь даже смешна. Неизвестно наверняка, есть ли у Бога чувство юмора, зато у дьявола, очевидно, отменное. И всё же, страшась, что с запрокинутой головой наливной глаз попросту вытечет на срамной лоб, мужчина уложил младенца на руках, как положено. И смотрел на него с умиротворением, какое приходит в апогее отчаяния. Следил за гаснущей жизнью. Неизвестно, сколько времени прошло: пять минут, час или обещанные сутки, но плечи расслаблялись, сбрасывая груз. Скорейший конец – избавление и для родителей, и для дитя.

Жена осторожно спросила:

– Как назовём?

– Прошу тебя! – процедил сквозь зубы отец. Уронил слезу ребёнку на щеку.

Мудрая женщина не настаивала. Пережив тяжёлые роды, проявляла исключительную силу воли и миролюбие. Улавливала настроение отца, нитями в воздухе ловила все возможные пути проявления его противоречивых чувств. Что-то существует, если у него есть имя. Гораздо легче терять то, чего нет. Сия житейская хитрость глаза не обманет, зато разум спасёт. Верная жена так хранила мужа, как и желала в брачной клятве: в болезни и здравии, в горе и радости. Потому что не знала жизни ни без него, ни без своей крохи.

Мужчина оставался одинок и наблюдателен. Малютка серела. Перестала двигаться. Веко не дрожало, а животик в беззвучном вдохе надувался всё реже. Только губки, блестящие от слюны, слегка приоткрывались. Но девочка не издавала ни звука. Слепой глаз таращился в пустоту, не видя папу.

Папа же видел всё. Очнулся от кошмара в ещё большем кошмаре. В страданиях малышки, наконец, узнал забытое, священное, выбитое из памяти животным ужасом. Узнал того, о ком грезил, того, о ком молился каждую ночь. Ребёнок. Родной, долгожданный ребёнок! Проклятый неведомой проказой, так и не узнав жизни, он умирал у него на руках. Ему не увидеть небо, не коснуться воды, не пробежать босиком по траве. Не вдохнуть полной грудью. Не ангел, но и не демон. Невинная душа. Бог послал её сюда искалеченной, чтобы тут же забрать… зачем? Дети рождаются из любви и для любви. А его первенцу, пожранному страшными муками, ничего другого и не осталось. Только несколько минут и шанс на родительскую ласку. На жалкие мгновения, чтобы почувствовать себя нужным.

Мать поняла это сразу. Ни секунды не упустила зря. А отец…

– Прости меня, – тихо плакал он. – Прости. Я… люблю тебя.

Снедаемый отвращением, в раскаянии покрепче прижал младенца к своей груди. Сам не верил тому, что сказал, но понадеялся – дочь услышит отцовское сердце. Почувствует его жар и боль, с которым рвалось на куски. Ведь если бы оно было черство, не стало бы так горько.

От падения в пучину безумия спасали две радости. Мужчина выдохнул, услыхав, как закончились страдания ребёнка, и молча благодарил Бога за девочку. Потому что такой участи для своего сына просто бы не пережил.

– Родная, я скоро вернусь. Отдыхай.

Отец уносил тельце, на пороге обернулся к супруге. Та догадалась, зачем. Улыбнулась в утешении, как всегда, светло. Мокрая и бледная, в приглушённом свете свечей, в испачканных кровью простынях она показалась ему истинно прекрасной. Лучшая из женщин. А он воистину счастливый человек.

Выйдя из избы, мужчина пронёс ребёнка мимо врача, что так и лежала на завалинке, борясь с самой собой – с застывшим перед глазами образом урода. Не мешкая, хозяин дома со свёртком в руках бездумно шагнул в кромешную темноту, в сторону леса. Часы спустя в лихом безумии опустил труп долгожданного первенца в болото, чтоб звери не пожрали. Не дождавшись рассвета, в кругу могильных сосен встретил свой конец. Набросил на ветку скрученную в жгут простынь и совершил страшнейший из грехов - привязанный, шагнул с высоты к земле.

Но для матери это всё было неведомо. Голодная ночь подкрадывалась к одинокой жертве. Тушила пламя фитилей, забиралась в голову. Явилась спасением. От кровопотери и трагедии, воспетой в мгновениях с любимой семьёй, сердце женщины устало биться и в одночасье замерло.