Девятый вал

Самой опасной считалась волна, идущая девятой по счёту, тот самый Девятый вал. Волна несла с собой такую разрушительную силу, что была способна разбить в щепки даже большие и крепкие корабли. Если морякам удавалось выжить после прохождения Девятого вала, то у них появлялась реальная возможность спастись.

Сергей Киташов, «Секрет «Девятого вала» Айвазовского»

(статья взята с просторов интернета).

Пролог

Кировабад, Азербайджанская ССР, СССР

Февраль 1988 года

Первого марта у отца должен был быть рождения, и я пребывал в размышлениях о том, что надо бы ему что-нибудь подарить.

Положа руку на сердце, мне не хотелось ничего дарить отцу. Но, рассудил я, так вроде как принято.

Он ведь мой отец, а отца следует почитать.

Сам отец не то чтобы слишком любил свой день рождения, однако каждый год кто-нибудь непременно приходил его поздравить. И всякий раз, когда приходили гости, он неизменно показывал им мой подарок.

Так, словно хвастался.

Мой же день рождения в нашей, до неприличия маленькой по меркам Закавказья, семье, состоящей только лишь из отца и меня, отмечать не было принято.

По той простой причине, что в нашей семье мой день рождения не был днём радости.

Он был днём скорби.

Моя мать умерла в родах; мой день рождения стал днём её смерти.

Я мало что знал о матери: отец не любил о ней говорить.

Тем не менее, память жены он свято чтил.

В этот день он обычно шёл на кладбище и брал меня с собой.

Впоследствии, став взрослым, я часто думал о том, что в то время как другие дети в свой день рождения получали праздник с тортом, свечками, конфетами, пирожными и газировкой, я в этот день получал кладбище.

И всякий от этого осознания мне делалось дурно.

Но пока я ещё не понимал этого всего. Мне было семь, и такое отношение к своему дню рождения я давно уже принимал как данность.

Принимал настолько, что даже полюбил кладбище.

Мне стало казаться, что там хорошо, спокойно…

…и — уютно.

Я с удовольствием приходил бы сюда просто погулять, побродить среди могил. Но что-то подсказывало мне, что отцу это не понравится.

Мне нравилось читать надписи на надгробиях и рассматривать фотографии — там, где они были.

Я всякий раз занимался этим, когда мы с отцом возвращались с могилы матери через кладбище.

На её могиле фотографии не было; её венчал лишь скорбный хач[1] небольшого размера.

О матери я знал немного. Знал, что звали её Лусинэ Айрапетян. Что она вышла замуж против воли родителей, и из-за этого те отреклись от неё.

Фамилию Рафаэля Сантурова, моего отца, она отчего-то брать не захотела. Так я думал.

Пару-тройку раз я видел мать на старых выцветших фотографиях — когда отец пребывал в определённом настроении и разрешал мне взглянуть на них. По этим фото казалось, что мать была красивой и строгой, однако никакого конкретного образа её составить у меня не выходило.

Хотя мне очень хотелось понять, какой она была.

Время от времени мне становилось интересно, как живут те дети, у которых есть мать. Что они думают о ней, что к ней чувствуют…

Как это вообще — когда у тебя есть мать?

Всякий раз, когда я пытался поговорить об этом с отцом, он тут же делался отстранённым.

Но я был ужасно приставучим, и в итоге узнал от него, что в далёком Ленинграде, который я видел только на фотографиях и который виделся мне невероятно мрачным, живёт моя бабушка, мать моей матери. Она давно уехала из Азербайджана и в Ленинграде сделалась известной актрисой — ещё более известной, чем в своё время здесь.

Звали бабушку Вардуи, а фамилия у неё была как у матери — Айрапетян.

Точнее, это у матери была фамилия как у неё.

Однако известная бабушка, по всей видимости, знать меня не желала, так что очень скоро я перестал думать о ней.

Я продолжал размышлять о том, какой подарок мог бы понравиться отцу, когда мои раздумья прервал телефонный звонок.

Телефон стоял на тумбочке в прихожей. Отец, кажется, возился в другой комнате, и я на всякий случай крикнул ему:

— Пап, мне ответить?

— Не надо, — тут же отозвался отец, показавшись в дверном проёме в мою комнату, — я сам отвечу.

Он взял трубку и произнёс короткое «алло».

И в следующее мгновение произошло то, что навсегда раскололо нашу жизнь на «до» и «после».

— Рафик! — завопила трубка голосом Саида Мансурова, а для меня просто дяди Саида, друга отца. — Рафик, альхамдулиллах[2], ты дома!

Дядя Саид был режиссёром, как и мой отец. Они вместе работали в драматическом театре и близко сдружились. По выходным дядя Саид нередко захаживал к нам в гости. Он был высоким, худощавым и очень весёлым. Мне он нравился.

— Что случилось, Саид? — встревожено произнёс отец.

Дядя Саид начал что-то быстро и взволнованно тараторить в трубку. Я стоял радом, и мне было хорошо слышно, но дядя Саид говорил так быстро, что половины слов я не разобрал.

Но то, что мне удалось расслышать, звучало настолько жутко, что, даже будучи семилетним мальчиком, я понял: произошло что-то ужасное.

Дядя Саид сказал страшную фразу.

Он сказал: «В Сумгаите режут армян».

— Что? — будто не веря своим ушам, переспросил отец. Лицо его побелело.

Он и так был бледным, почти белым, и это контрастировало с его чёрными волосами и тёмными глазами. У меня была такая же бледная кожа, и, когда я однажды спросил отца о том, почему мы такие бледные, он горделиво ответил: «Потому что мы армяне». Якобы своей белой кожей мы отличаемся от смуглых, отливающих бронзой азербайджанцев. Признаться, в истинности его слов я тут же засомневался. Живущие в квартире напротив Армен и Седа Саркисовы тоже были армянами, но кожа у них была столь же смуглой, как и у наших соседей-азербайджанцев. Однако другого объяснения отец мне не предоставил, и мне пришлось отстать от него с расспросами. Когда я пошёл в первый класс, учительница сказала, что такая белая кожа бывает только у аристократов, и я ужасно загордился.

Теперь же отец был ещё бледнее; лицо его было такого цвета, в какой обычно красят стены в больницах.

— Телевизор включи! — снова завопил дядя Саид, и по тому, как отчаянно он орал, я понял, что, кажется, не ослышался.

— Доминик, включи телевизор, — скомандовал мне отец. И добавил: — Саид, не клади трубку.

Дрожащим указательным пальцем я ткнул на кнопку с надписью «вкл/выкл» на нашем замечательном цветном телевизоре. Из всех моих одноклассников я был одним из немногих, у кого дома был цветной телевизор, и в глубине души страшно гордился этим. Мой одноклассник Ильхам Мамедов, который был вредным и плохо учился, однажды сказал, что мы с отцом страшно богатые — ведь у нас был замечательный цветной телевизор. Он откровенно позавидовал, и мне было это приятно. Ильхам мне не нравился, оттого было забавно его злить.

Замечательный цветной телевизор наконец включился. Он показывал какой-то концерт.

— Переключи, — быстро произнёс отец. Я замешкался, и он — теперь уже откровенно нервно — повторил: — Да быстрее, Доминик, чего ты возишься!

Я переключил.

Именно на тот канал, который был нужен отцу.

И от кадров, которые предстали перед моими глазами, мне тут же сделалось плохо.

Мой детский мозг не мог переработать их так, как сделал бы мозг взрослого человека, но одно я понимал.

Там, в Сумгаите, страшно.

Там, в Сумгаите, азербайджанцы, с которыми мы мирно жили бок о бок, отчего-то очень сильно возненавидели нас.

Возненавидели настолько, что начали убивать.

Я впился взглядом в жуткие кадры, которые показывал наш замечательный цветной телевизор, свидетельствующий о том, что мы очень богатые, а трубка тем временем снова заговорила голосом дяди Саида.

Только теперь уже без крика.

— Уезжайте, — твёрдо и спокойно произнёс дядя Саид. — Уезжайте немедленно. Хоть прям сегодня, — и, выдержав паузу, он добавил: — То, что творится сейчас в Сумгаите, скоро будет и здесь, и в Баку, и везде, где есть вы. Спасай себя, — он тяжело вздохнул и добавил, — и сына. Я помогу, чем смогу, ты же знаешь. Выехать вы точно сможете. Обещаю.

Отец быстро поблагодарил его. Дядя Саид сказал ему что-то ещё — этих слов я уже не расслышал — после чего отец повесил трубку и повернулся ко мне.

Теперь он был ещё белее.

Он был похож на привидение.

— Собирайся, — сказал он. — Нам нужно уезжать.

— Пап…

— Ты видел, что по телевизору показывают?

Я промолчал, сжав губы.

Я видел.

Я хотел было спросить у отца, почему всё то, что показывал наш замечательный цветной телевизор, вообще начало происходить.

Но, кажется, отец был не настроен это обсуждать.

Я спросил, куда мы поедем, и отец ответил, что в Россию.

В город Волгоград.

Там, по его словам, у него были какие-то родственники.

Родственники отца мне доверия не внушали — хотя бы потому, что отец не общался с ними уже триста лет. Но выбора, как я понимал, у нас не было.

— Возьми только самое необходимое, — коротко произнёс отец. И добавил: — Без излишеств.

Я мрачно кивнул.

Замечательный цветной телевизор тем временем продолжать что-то громко вещать.

Репортаж о резне армян в Сумгаите уже закончился, и теперь одетая в строгий костюм ведущая с безупречной дикцией бодро рассказывала о погоде.

За окном было сыро и тихо.

Эта гнетущая тишина мне не нравилась, но я постарался отогнать все плохие мысли.

[1] Армянский крест (прим. автора).

[2] Слава Аллаху (прим. автора).