Джазмен

Он играл мастерски.

Сколь изящно танцевали его пальцы. То медленно, романтично ласкали клапаны, то проносились по ним диким вихрем. Что за гармоничные звуки он извлекал. Ни единой ошибки, всё по нотам, идеально, выверенно. А его движения телом…

Вот он наклонился вперёд… напор, усиление, энергия момента здесь и сейчас… Ураган эмоций, стремительное приближение к кульминации…

Объятый почти мистическим ночным освещением мегаполиса, он походил на какую-то сюрреалистическую иллюзию из далёкого прошлого. Словно бы его выступление было своеобразной интерлюдией некоего громоздкого и малопонятного произведения.

Я силился обмануть себя. Увидеть и услышать в представлении нечто новое. Нечто… оригинальное… Что-то такое… чего в нём явно не было.

… И тут он резко откинулся назад, вытянулся всем телом, едва не встав на цыпочки, и выдал успокаивающую концовку…

Оплаченная мной мелодия завершилась, звуки стихли, оставив звон в ушах, а пластиковый маэстро чуть опустил саксофон, принял более естественную позу и замер в ожидании следующей порции кредитов от случайного прохожего.

Спору нет, ребята из «Кимико» знали толк в создании музыкальных дроидов.

Однако… Кое-чего явно не хватало…

Нет, сыграно всё было в высшей степени мастерски. Превосходный уровень. Но…

Джаз – это… импровизация. Это полёт. Это… это голос самой души, со всеми её страстями, пороками и стихийной переменчивостью.

То же, что прослушал только что я, было лишь повтором. Очередным… Тысячным?.. Десятитысячным? Повтором того, что кто-то когда-то сыграл. Когда-то очень давно. Когда ещё… мог…

А теперь же эта хитроумная пластиковая фигура играла хоть и на реальном саксофоне, фактически имитируя всё, что должен был бы делать живой человек, однако было это лишь воспроизведением заученной композиции. Воспроизведением точным, стопроцентным, со всей идеальной скрупулёзностью машины…

Но в том-то и была проблема…

Идеальное воспроизведение с идеальным изъяном…

Нет человека.

Нет души.

Что ж…

Для многих жанров точное воспроизведение вполне подходит. Даже предпочтительно.

Но не для джаза.

Это та музыка, от которой ты ждёшь искренности. Это соло души…

А дроид, замерший в паре метров от меня… смотрел своими светящимися голубыми глазами… куда-то в никуда…

Я сделал глубокий вдох и постарался скинуть с себя липкую смесь музыкальной подделки и мрачных предчувствий.

Я ещё жив.

Я здесь…

***

Оглядевшись, я по обыкновению попытался отыскать вокруг толики того, что помогло бы развеять накатывавшую меланхолию.

Ночное синее свечение.

Им было пронизано всё. Светился сам город.

Здания вокруг, дорожка, на которой я стоял, перила, клумбы, даже некоторые цветы – всё испускало спокойный, не сильно холодный, мягкий светло-синий свет. И он исходил не от ламп или фонарей – источники его содержались в самой сути материалов, были органично в них вплетены, и это создавало впечатление, что они светились сами по себе. Ближе к улицам освещение было чуть ярче, в местах, отдалённых от деятельности человека, было темнее, что делало цвет более густым и насыщенным.

Я стоял в одиночестве на небольшой пешеходной дорожке шириной метра два, по обеим сторонам которой находились перила, ибо чуть дальше впереди она переходила в мостик, пересекавший коммутационную площадку – один из бесчисленного множества инфраструктурных узлов, к которым должны были иметь доступ техника и персонал. За моей спиной дорожка обрамлялась с обеих сторон небольшими клумбами, делала поворот и терялась в синеве.

Признаюсь, клумбы всегда меня очаровывали. Красота синтезированных растений самых причудливых форм и очертаний, движений и повадок, а главное – цветов. Большинство из них принадлежало общей системе цветообразования, отличаясь лишь оттенками. Некоторые же, центральные растения, в определённое время меняли свой цвет на отличный от окружающего, акцентируя внимание на себе.

Завораживающее зрелище. Гипнотизирующее и опьяняющее.

Ближайшие здания находились метрах в ста. Громоздкие и устрашающие, они уходили вверх на несколько сотен этажей, теряясь в подсвеченных синевой тучах.

Я поднял голову.

Где-то там… гораздо выше… жизнь была совсем иной. Не такой, какая протекала здесь, на… «нулевом» уровне. Лучше. Гораздо лучше.

Или мне только так казалось?..

На высоте пяти десятков этажей виднелся первый мост между зданиями, а чуть выше проходила изогнутая эстакада.

Лучше или нет, но жизнь там по крайней мере куда-то двигалась. Может, даже кипела иногда.

Хотя что я мог знать об этом?

Я просто пялился на нависавшие надо мной, сравнительно недавно построенные многоэтажные громадины.

Для гармоничности пространства окна не пропускали свет наружу, только внутрь зданий, потому те не выглядели как мешанина из светящихся точек всех цветов, оттенков и режимов пульсации, и их цвет регулировался городской системой. При необходимости в любом месте, на любой поверхности, могло было быть выведено что угодно, от важного социального сообщения, до праздничной или иной информации любой формы и содержания. Однако сейчас, как и большую часть времени, работала штатная система цвета.

Приятно, что пёструю и возбуждающую рекламу уже давно запретили.

Я снова вдохнул полной грудью и на несколько мгновений сомкнул веки.

Дурные мысли удалось отогнать на почтительное расстояние, и после короткой медитации моё внимание вновь поймал дроид с саксофоном в руках.

Практически голый скелет, различные трубки, шарниры и провода, носившие декоративный характер, лишь на лице и кончиках пальцев материалы принимали отдалённо человеческие очертания.

Сам внешний вид дроида говорил о его преимущественной тематической направленности.

По мере приближения к люксовым центрам города постепенно появлялись синтетические исполнители с максимально допустимым коэффициентом идентичности человеку, и исполняли они популярную нынче биоэлектронную музыку. Здесь же, в индустриальных районах и… плоскостях, ценилось иное, нечто, что напоминало людям о прошлом, по обыкновению, гораздо более приятном, чем их настоящее.

Джаз. Блюз.

«Живая» музыка для мёртвого тела.

Или души.

И по какой-то странной логике, размышляя о таких материях, ребята из «Кимико» решили, что здесь как нельзя востребованным окажется синтетический скелет в ретро стиле, играющий на духовом инструменте.

Что ж, выходит, они были не так и не правы.

***

Синий цвет города постепенно начал менять свой оттенок в сторону фиолетового, а значит дело шло к часу ночи, и следовало двигаться дальше.

Я направился к мостику, оставив замершего музыкального дроида за своей спиной в одиночестве взирать своими святящимися голубым глазами в пустоту нереальности.

Мои не бывшие никогда в моде туфли с небольшими каблуками мягко, но довольно гулко стучали по смеси металла и бетона, составлявшей дорожное покрытие.

Пересекая середину мостика, я словно позвоночником почувствовал эксабайты грязи, протекавшие под люками коммутационной площадки, как в виде пошлых двоичных последовательностей, так и в виде коммунальной воды, не слишком отравленной, дабы оставшееся население не единовременно отправилось на переработку, а умирало медленно, послушно. По графику.

Миновав место слабости, я вышел к перекрёстку двух небольших улиц.

Ни души.

Я будто оказался в одном из собственных уютных снов, когда всё кажется угрюмым и холодным, но ты знаешь, что можешь проснуться в любой момент. В угрюмой и холодной соте.

Во всех четырёх сторонах меня ждала лишь манящая синева и компания декоративных уличных фонарей, светивших в унисон системе.

Это был самый низкий уровень. Земля.

Есть, разумеется, и куда ниже, но я находился в старой части города, которая пока пыталась выглядеть старой и не превратилась ещё в систему бессчётных глухих этажей, когда ты не знаешь, на поверхности ли ты, или там, откуда ниже падать уже некуда.

Иногда меня охватывало беспокойство, что тот некто, кто по неведомой мне причине до сих пор не трогал этот район, вдруг решит в один день им заняться. Оптимизировать, так сказать. Приедет техника, несговорчивые дроиды, и ещё один кусочек старого мира отправится в тёплые закоулки памяти.

Предчувствие или нет, но уже несколько месяцев я наблюдал эти кварталы, где-то в глубине души тихо прощаясь с ними, и каждое посещение местного заведения было для меня всё более последним.

Я пересёк перекрёсток по диагонали и двинулся по левой стороне безлюдной улицы.

Руки в карманах пальто чуть вспотели от слабо контролируемого мной нервного напряжения, и я высвободил их наружу.

Было прохладно. Градусов пять.

Я размеренно втянул воздух через нос.

Очистные сооружения сносно справлялись со своей задачей, не в пример тому, что было после смены нормативов по выбросам пятнадцать лет назад, когда я посадил себе лёгкие. Теперь, сильно зажмурившись, можно было покривить душой и назвать свежим этот пропитанный тысячами незаметных, официально безвредных токсинов воздух. Подышать же действительно чистой смесью в последнее десятилетие стало непомерно дорогим удовольствием.

Забавно думать, что контингент здешних мест, исторически страдавший пристрастием отдавать деньги за то, чтобы окунуться в грязь, теперь мечтал заплатить втридорога, дабы прикоснуться к чистоте.

Хотя… о ком это я?..

Гул оживлённых районов почти не достигал моего слуха. Я мог различить лишь мерное шуршание громоздких воздушных фильтров с медленно вращавшимися гигантскими вентиляторами.

По обеим сторонам привычно пустующей улицы меня окружали небольшие магазинчики и прочие мелкие заведения. Никаких светящихся вывесок и зазывающей рекламы. Лишь названия в едином стиле исполнения над каждой дверью.

Одинаковые невысокие здания в пять или шесть этажей, прижимаясь друг к другу, стояли плечом к плечу, не оставляя места проулкам и задворкам. Округлые формы, мягкие грани. Никаких углов, никакой агрессии. Сама форма была призвана успокаивать, усыплять. Первый этаж везде немного выдавался вперёд, а стены над ним начинали подниматься чуть покато, лишая здания эффекта отвесной скалы.

Ну а там, высоко вверху, над районом начинал простираться Куб – гигантское мегасооружение на колоссальных опорах, своеобразный город внутри города, грозно нависавший над судьбами тех, кому оказаться в нём было не суждено.

Вот такое сочетание старого и нового…

***

Моей целью сегодняшней ночью, впрочем, как и всегда, был бар с неброской зелёной вывеской «Болото».

Притягательное название. И очень меткое: немало душ беспощадно увязли там, растворившись где-то посередине между горлышком миксера алкогольного трубопровода и сифоном писсуара. Заведение для тех, кто готов потратить остатки своего здоровья на отфильтровывание алкоголя из алкогольных напитков.

Внешние и внутренние автоматические двери остались позади, и моего обоняния коснулись запахи табачного дыма и синтетических ароматизаторов. Разум же окунулся в сладострастное предвкушение столь немногих удовольствий, которые ему ещё доставались.

Впереди меня находилась довольно короткая лестница вниз, за ней начиналась длинная барная стойка, уходившая вперёд, справа же, после неширокого прохода, располагались столики, обрамлённые полукругами мягких диванчиков. Ну а за всем этим, вдалеке, в противоположном конце зала, слева от двери в подсобные помещения, пряталась в тени небольшая давно пустующая сцена.

Помимо дроида-бармена, некто сидел за стойкой, и ещё двое за одним из столиков друг напротив друга.

Ага, никого не было.

Ни одной живой души.

Всё чаще встречавшееся положение вещей.

А те трое «посетителей» являлись не чем иным, как такими же как и бармен дроидами. Заведения наподобие этого прибегали к такой уловке уже очень давно. Они рассаживали в зале эдакие «манекены», которые поднимали стаканы и о чём-то говорили, создавая ощущение компании. Не слишком весёлую обстановку обнаруживаешь в баре, в котором никого нет, а эти синтетические болванчики создавали какую-никакую атмосферу социума, когда ты приходишь запить очередной гнетущий, бессмысленный день, и тебе есть с кем этот процесс хотя бы попытаться невербально разделить.

В этом плане на счёт дроидов, правда, мнения расходились. Кто-то считал, что дроиды несчастнее любого живущего, потому что не имеют души, другие же, что примечательно, по той же самой причине называли их незаслуженными счастливцами и завидовали им чёрной завистью.

Ведь нет души – нет и боли…

Верно?..

Второй столик от сцены. Моё место. Оно уже притягивало меня, и ноги сами пришли в движение, оставив позади несколько ступенек.

Кивок бармену, уже потянувшемуся за стаканом, пара холодных искусственных взглядов справа, ещё несколько шагов, и я тяжело приземлился на тёмно-красный диванчик, обитый синтетической кожей.

Передо мной, помимо пустующего места напротив и следующего, последнего, столика, был лишь неширокий проход, а за ним – небольшая сцена, над которой, казалось, сгустились сумерки.

Я снял свою потёртую ретро-шляпу с узкими полями и положил её на сидение справа от себя. Голове стало легче и свободнее.

Почти беззвучно подошёл дроид-бармен и сверкнул своими синеватыми глазёнками-камерами. Без единого слова, приветствия или вопроса он поставил на стол стакан с моим обычным пойлом и удалился на своё место.

Да… Прежде бармен был… особым… человеком. Тем, кому погрязший в безысходности бедолага мог излить душу, часами рассказывая о том, как несправедливо обошлась с ним синтетическая жизнь… И это хмыканье… простое, элементарнейшее хмыканье, которым человек-бармен иной раз мог одарить незнакомца в ответ… оно казалось наивысшей ценностью для потерявшего надежду… Самой… тёплой поддержкой… Самой… душевной реакцией…

А что теперь?..

Бездушная машина просто поставила передо мной ёмкость с ядом. На, мол, травись, человек…

Я ухмыльнулся, и рука потянулась к выпивке.

Пора было попытаться отогнать особо давящие мысли наиболее действенным способом «самогипноза».

Зачем же ещё я сюда пришёл?..

К слову, о гипнозе. Меня всегда притягивали светящиеся объекты, как ловушки притягивают насекомых к неминуемой гибели.

Я взглянул на свой стакан.

Прозрачный, среднего размера, он до половины был наполнен бесцветной жидкостью. Не сильно крепкой, градусов двадцати пяти, такой, какую можно долго цедить, воображая себе наслаждение химической вкусовой добавкой. А таковых наделали великое множество, от тропических кокосов до чего-то среднего между старой библиотечной книгой и трёхнедельными носками. Последнюю, кажется, называли «скотч».

Но наиболее интересной для меня была химическая особенность стакана, которая как будто «заряжала» жидкость в нём, заставляя её неярко светиться и даже переливаться различными цветами и оттенками. Приятная и, кажется, незначительная деталь, но мне было интересно болтать в стакане выпивку и наблюдать, как после её очередного стекания по стенкам те постепенно переставали светиться, будто из них уходила жизнь.

Гипнотизирует…

Я сделал первый из множества запланированных глотков, вернул стакан на стол и попытался максимально расслабиться. Настолько, насколько был на то способен.

Глубокий вдох… Выдох…

Кажется, я акклиматизировался и начал подмечать обстановку.

Лёгкая, негромкая электронная музыка доносилась из динамиков и разливалась где-то под потолком.

Барная стойка и стеллажи с бутафорскими бутылками слева от меня были подсвечены красновато-оранжевым светом. Столики же посетителей окружала синяя аура. Такая гамма создавала эффект градиента между половинами заведения, окрашивая проход между ними в фиолетовый цвет.

Пустующая сцена впереди была окутана какими-то мистическими сумерками. И без того тусклое и тёмное освещение едва добиралось до неё, отчего она казалась ещё более покинутой. Последний музыкант отыграл на ней свои последние партии уже давным-давно, последний софит погас тогда же, и теперь сцена являла собой депрессивное зрелище пережитка прошлого.

Прошлого, в котором корпорации ещё не стали абсолютными монополистами в музыкальной сфере и не присвоили себе исключительное право на воспроизведение любых последовательностей нот, отобрав у живых людей, казалось бы, незыблемое – возможность самовыражаться через творчество…

Через музыку…

Ещё один глоток, и резковатая, обжигающая жидкость с привкусом, призванным пробудить во мне мысли о песчаном береге и пальмах, отправилась согревать моё тело изнутри. Как вообще может синтетическая добавка напомнить мне о том, чего я никогда не видел вживую? О том, чего уже давно и не существовало вовсе…

Синтетика уже десятки лет играла в опасные игры с человеческим мозгом, дурача его рецепторы своей смертоносной химией.

Мерно переливавшийся всеми цветами алкоголь ненадолго «зажёг» своим свечением стенки стакана, когда тот снова стукнул о покрытый царапинами стол.

Я облизал губы.

Ну а куда было деваться?..

Потеряв внимание в расфокусировавшемся взгляде, я стал чуть острее слышать происходящее вокруг.

До моих ушей добрался едва различимый бубнёж синтезированных голосов.

Старые списанные дроиды за моей спиной монотонно и бесцельно обсуждали только что скачанные новости, создавая иллюзию много… людности в заведении. Ну или… просто компании.

Я снова взял стакан и чуть поболтал его содержимое.

Синтетика… Что уж и говорить о выпивке и еде, когда даже… нас… людей уже давно научились замещать…

На мгновение чуть мерцавшая красновато-оранжевая подсветка длинной барной стойки показалась мне закатным сиянием заходящего солнца.

Вот и всё?.. Закат?.. Закат человечества?..

Нет.

Человечеством уже давно было принято называть весь его комплекс научно-технических достижений. А все эти дроиды, синтетика и химия как раз ими и были.

Нет. Вокруг меня разворачивалась немая агония заката Человека. Человека с большой буквы «Ч». Ну или «Д», если задуматься о том, что же делает человека человеком…

Я глубоко вдохнул и сделал очередной глоток своего неонового пойла.

Казалось, ночь обещала быть ровно такой же, какой и всегда.

Или нет?..

***

Из правого дальнего угла, утопавшего в дымной темноте, внезапно послышался стук.

В том самом месте прокуренного и, казалось, никогда не проветриваемого бара находилась дверь в подсобные помещения. Её было практически невозможно различить, ибо во мраке она почти сливалась со стеной.

Что-то необычное.

Дроид-бармен, всегда работавший в одиночку, на моей памяти, покидал стойку только для того, чтобы донести выпивку до очередного бедолаги вроде меня. А в подсобные помещения ходить ему не было надобности, так как алкоголь по трубам самостоятельно доходил почти до самых стаканов.

Что же там могло происходить?..

Ещё один глоток…

… И дверь резко распахнулась.

Из темноты в бар ввалился человек, едва не упав. Словно бы дверь открылась неожиданно для него самого, тогда как он перед этим долгое время пытался оказывать на неё силовое воздействие.

Он что… взломал её?..

Человек, казалось, некоторое время пребывал в замешательстве. Согнутым от едва остановленного падения он простоял секунд тридцать, испуганно озираясь по сторонам.

Затем он немного выпрямился и медленно направился к… сцене.

Выбираясь из темноты, как из небытия, он становился всё более различим.

Это был высокий, можно сказать, долговязый мужчина неопределённого возраста. Невероятно худой, сутулый и с настолько растрёпанными волосами, словно бы ему до них уже давно не было никакого дела. На нём был надет… Нет, нет так… На нём висел изрядно помятый костюм какого-то неразличимого светлого оттенка. Висел потому, что из-за болезненной худобы мужчина был больше похож на вешалку для одежды, нежели на живого человека.

В руках же он сжимал некий чёрный портфель или кейс.

Добравшись до невысокой сцены, мужчина снова замешкался.

Некоторое время он как-то… обречённо взирал на пару ступенек… Словно бы они вели никак не меньше, чем на эшафот.

Именно такая ассоциация возникла у меня глядя на этого сутулого человека.

Побеждённый… сломленный… уничтоженный… он готовился к последним шагам в своей жизни.

Наконец, решившись, мужчина глубоко вдохнул и поднялся на сцену.

Никто не делал этого уже много-много лет…

Я опёрся левой рукой о диванчик, захрустевший синтетической кожей, и обернулся, безмолвно задавая вопрос и ища какой-то неведомый ответ.

Ни один из дроидов никак не отреагировал на происходящее. «Посетители» продолжали бессмысленным бормотанием создавать информационный фон, вторивший вечным клубам сигаретного дыма в своих попытках усыпить сознание. А «бармен» же как обычно натирал очередной и без того чистый стакан своими холодными руками из хитрого пластикового сплава.

Дроидам было плевать.

Я снова сел прямо и, признаюсь, с огромным интересом продолжил разглядывать незнакомца.

Тот тем временем добрался до микрофонной стойки, одиноко замершей в одной позиции много лет назад, и аккуратно, словно с уважением перенёс её в сторону, к безнадёжно запылившимся барабанам.

И как это никто до сих пор не убрал сцену?..

Оптимизация. Оптимизация должна быть оптимальной. Зачем тратить ресурсы и электроэнергию на прицельный демонтаж маленькой части одного помещения, тогда как вскоре, неминуемо, снесут здание целиком? Вместе со всеми окружающими кварталами.

Так, вероятно, и рассуждал владелец «Болота».

Кем… или чем бы он ни был…

Мужчина же на сцене, водрузив на один из грязных табуретов в углу свой чемодан, открыл его и затем аккуратно, даже нежно извлёк…

Бог мой! Да это же саксофон!..

В руках… человека!..

Удивлёнными глазами я взирал на происходящее прямо передо мной.

Неожиданный гость из подсобного помещения неуверенными шагами подошёл к краю сцены и замер. Он пристально глядел на свой музыкальный инструмент, и тот, кажется, немного трясся.

Мужчина явно сильно нервничал.

На его лбу заблестели капельки пота.

Наконец, он медленно поднял глаза и наши взгляды встретились.

И от того, что я увидел, мне стало не по себе…

На меня смотрел человек… на пределе. Человек, перешедший черту. Словно бы смирившийся с избранной им участью.

Такой взгляд бывает у того, кто решился на смелый, но крайне опасный поступок.

Нет, это не была вынужденная мера загнанного в угол.

Это был выбор.

Осознанный выбор… фатального пути.

Когда вроде бы можно выбрать… молчание. Можно выбрать… повиновение…

Но на поверку оказывается, что для отдельно взятого человека становится невозможным не выбрать… поступок.

Когда ждать уже нечего.

А прозябать дальше – хуже самой смерти…

Несколько мгновений мы смотрели друг на друга.

Я – на первого человека за долгое время.

Он – на последнего.

Наконец, саксофон перестал дрожать в его руках, и мужчина, решившись на финальный шаг, поднёс мундштук к губам…

И первые звуки по-настоящему живой музыки, с лёгкостью заглушив витавшую под потолком тихую электронщину, коснулись моего слуха.

Он играл… зажмурившись.

Он играл… превосходно…

Он играл… от всего сердца…

Он играл… как в последний раз.

И с первых же нот во мне резко вздёрнулась гнетущая нервозность.

Я снова обернулся.

Резко. Взволнованно.

Представшая перед моим взором статичная картина не на шутку испугала меня. Она походила на стоп-кадр, словно бы застывший по щелчку синтетических пальцев в то мгновение, когда человек на сцене извлёк первый звук из своего инструмента.

На этот раз все четверо дроидов бездвижно и пристально смотрели своими светящимися синими глазёнками-камерами на игравшего.

И было нечто зловещее в их бездушных взглядах…

Медленно я повернулся обратно к мужчине.

Казалось, он был уже не здесь…

Унесённый музыкой, сердцем… душой… он был там, где хотел бы оказаться. Там… куда стремился пуще прочего.

Я было уже открыл рот… Я… хотел что-то сказать, остановить его… Но…

То ли от того, как неожиданно всё произошло, то ли от того… сколь прекрасным и уникальным был момент…

Нет, я… не мог прервать его.

Не ради меня. Ради себя он это делал. Я это точно знал. Я прочитал это в его глазах.

А я… Просто чудом оказался его единственным слушателем.

И не имел права вмешиваться…

Недюжинное усилие потребовалось мне, чтобы унять в себе волнение.

Но, полагаю, музыка мне в этом изрядно помогла.

А она была… прекрасна.

Не одна из тех мелодий, что я прослушал уже сотни раз.

Не одна из тех, что я заучил уже наизусть.

Это была стихия… неведанная для меня.

Впервые за долгое время я слышал нечто, исходящее напрямую из души. Из того уникального состояния, в котором она находилась в этот самый момент.

И Бог мой! Лишь музыке было под силу передать весь тот вихрь искрящих эмоций, что раздирал человека на сцене!..

И радость была. И грусть. И восторг. И отчаяние. И любовь. И ненависть.

И приветствие. И прощание.

Всё было в той музыке.

И вместе, и по очереди.

И быстро, и медленно.

И громко, и шёпотом.

А я…

А я был унесён…

Далеко-далеко в прошлое…

Тогда. Несколько десятилетий назад. Был жив ещё отец. И он привёл меня на последний в моей и его жизнях концерт живой музыки.

Я был мальцом. Пареньком, далёким от высоких материй, с абсолютной ерундой в голове.

И тогда, в тот вечер…

Я с открытым ртом впервые слушал энергичного джазмена в полосатом костюме и шляпе.

И тогда… меня и украл джаз.

Я не знаю, сколько прошло времени, пока я вспоминал тот вечер…

Отца… Как мы шли с ним из клуба… Как говорили… Как…

Как я забирал урну из крематория немногим позже…

А человек на сцене всё играл…

И слёзы катились из моих глаз…

Наконец, выдернув меня из тягучих воспоминаний мощной и трагичной концовкой, джазмен отнял ото рта инструмент, медленно открыл глаза и тяжело дыша замер.

Всё было кончено.

Он смотрел куда-то вверх невидящим взглядом, а я спешно пытался сбросить с себя оцепенение.

У каждого из нас был свой путь. Своё прошлое. Свои причины. Свои воспоминания.

И свой джаз.

Мы были такими разными.

Но обращались за помощью к одному и тому же…

Джазмен медленно возвращался к реальности, и наши взгляды снова ненадолго встретились.

И мне показалось, что это был уже совсем другой человек…

В его глазах читалось спокойствие. Граничащее с умиротворением.

Он выглядел как человек, выполнивший свою миссию. Пусть миссия эта и касалась, возможно, лишь его одного.

Мужчина лёгким прыжком спустился с невысокой сцены и как в каком-то трансе сделал несколько шагов по фиолетовому проходу между барной стойкой и столиками, почти поравнявшись со мной.

Сколь многое мне хотелось сказать ему. Столь много вопросов задать.

Но я лишь кивнул, глядя на него, и чуть дрожащим голосом произнёс:

— Спасибо!..

Взгляд худощавого джазмена в засаленном и помятом костюме блуждал по помещению без какой-либо цели и смысла.

Я уж было не надеялся получить какую-то ответную реакцию, как спустя какое-то время мужчина сказал словно не мне, а куда-то в пространство:

— Говорят… Раньше говорили, что у музыки есть граница…

Голос мужчины был довольно хриплым и грубым, несколько неожиданным для его внешнего вида. И слова он произносил с какой-то задержкой.

— … Но у искусства не может быть границ, — продолжил он. — У творчества не может быть ограничений…

— … Ведь нельзя ограничить душу человека… — словно бы закончил за ним я.

Джазмен медленно перевёл взгляд на меня.

— Верно, — тихо и с хрипотцой произнёс он. — По крайне мере, не на долго.

Его мутные глаза смотрели словно сквозь меня.

Я же силился подобрать какие-то слова, какую-то реакцию…

Я должен был что-то ему сказать…

Что-то… не касательно высоких материй… Что-то… «техническое»…

Я должен был что-то сделать, как-то… привести его в чувства, пока…

Слуха моего коснулось шуршание автоматических дверей позади.

… Пока не стало поздно…

Я испуганно обернулся.

По короткой лестнице энергично сбежали вниз три дроида высочайшей точности исполнения, с максимальным коэффициентом идентичности человеку.

Три идеальных заменителя.

Три идеальных суррогата.

— Беги… Давай, беги отсюда… — только и успел я прошептать словно застывшему рядом со мной музыканту.

Но тот уже, казалось, ни на что не реагировал, а лишь медленно перевёл отрешённый взгляд на скоро приближавшихся полицаев.

Те в свою очередь очень быстро пересекли бар и оказались едва ли не в четверти метра от меня.

К синим робам каждого из одинаковых вошедших были приколоты бейджи с надписью «Служба контроля Кимико».

Один из дроидов произнёс:

— Гражданин, Вы нарушили запрет на воспроизведение нотных последовательностей. — Синтезированный голос этого устрашающе похожего на человека робота был ровным и безэмоциональным. — Ваш инструмент будет изъят и утилизирован. А Вы будете доставлены в Центр Принудительного Содержания для определения меры наказания.

Застыв на своём месте, я с ужасом взирал на джазмена.

Несмотря на всё произошедшее, на его былую решимость, на музыкальный транс, до него, кажется, начала доходить жестокая реальность.

Мужчина изменился в лице. В его глазах заиграли всполохи страха.

Он прижал саксофон к груди, словно обняв его, и попытался выдавить из себя какие-то слова:

— Я не… Я… только…

Озвучивший обвинение дроид, совершенно безмолвно, внезапным резким движением схватился за саксофон и потянул его на себя.

Мужчина пытался сопротивляться, но пальцы робота из усиленного сплава с лёгкостью смяли металл духового инструмента.

Вырванный из рук джазмена, покорёженный саксофон дёрнулся по инерции в клещах дроида и толкнул мой стакан.

Светившаяся и переливавшаяся всеми цветами отравленная жидкость разлилась по столу.

Я не знаю, отдавал ли музыкант себе отчёт в том, что собирался сделать.

Думаю, что нет.

Да, он решился на поступок.

Но не на…

Не на такой поступок.

Мне кажется, он сделал это не нарочно. Не специально. Не по какому-то заранее заготовленному плану…

Это было нечто спонтанное. Секундное помешательство…

Хотя… как я могу судить?..

Джазмен резко дёрнулся вперёд, схватился левой рукой за свой испорченный саксофон, а правым локтём попытался оттолкнуть дроида.

— Нет!.. Вы не можете!! Это мой инструмент!!.. — в исступлении хрипел худощавый мужчина.

Конечно же, у него не было никаких шансов.

— Сопротивление при аресте… — Второй дроид с лёгкостью оттолкнул джазмена…

Всё произошло за пару мгновений…

Мужчина рухнул на сидение напротив меня…

— … Разрешено применять летальное воздействие, — сухо констатировала машина, параллельно извлекая из кобуры пистолет…

Грохнул оглушающий выстрел…

Из груди джазмена брызнуло красным…

Он качнулся назад, словно откинувшись на спинку дивана…

На единственное мгновение наши взгляды снова встретились…

Удивление. Страх. Пустота.

Вот последнее, что я сумел уловить в его глазах в тот миг, когда мы… как будто сидели друг напротив друга…

А затем тело мужчины подалось вперёд и с глухим стуком рухнуло на стол.

Я в каком-то трансе смотрел на засаленные, растрёпанные волосы человека, который несколько минут назад изливал мне душу своим джазом…

Как быстро всё закончилось…

Вспышка.

Из ниоткуда он пришёл… поднялся на сцену и… играл…

Играл в последний раз…

И вот… той души, что сотворила столь прекрасную музыку…

Её больше нет…

А также не стало и ещё одной частички моей души…

***

Полицейские дроиды из музыкальной корпорации безмолвно развернулись и ушли, унеся с собой искорёженный саксофон.

Автоматические двери с шуршанием сомкнулись за их спинами.

Где-то позади пластиковый бармен вернулся к натиранию стаканов, а остальные холодные болванчики – к своей пустой бубнёжке.

Под потолком витало тихое электронное пиликание…

А я сидел и смотрел, как ещё светившаяся ядовитая жидкость смешивалась с тёмно-красной кровью, растекавшейся по столу…