Джим

I

Последние солнечные лучи тускнели и терялись меж листвы. Под зелёной шапкой дуба скопились люди, чьи силуэты сливались с сумерками, и уныло напевали песню. Дружно орудуя лопатами, они кидали комья земли в яму. На толстом древесном корне устроилась девочка, в исступлении наблюдая за работой теней; ее хилое тело едва прикрывало рубище, курчавые волосы разметались по смуглым плечам. Со спины к ней приблизился высокий человек и оживил ударом хлыста.

– Вставай! Или ты считаешь себя госпожой?

Девочка подскочила и, проглотив слезы, принялась закапывать яму руками. Хлыст не унимался и трещал, устрашая работающих; громоголосый надзиратель одаривал первые попавшиеся спины ударами, посмеиваясь:

– Кто ещё возомнил себя слишком белым, чтоб работать? Для вас мастер не пожалеет огонька.

Молчание, прерываемое глухим шумом земли, прозвенело в ответ.

– Песня, ребята, песня! – вновь пробасил надзиратель.

Надзиратель – весьма интересное явление. Несмотря на дерзкие слова, которые он позволял себе изливать на несчастных людей, он был одним из них. Он, на одну ступень стоящий выше, все так же являлся рабом. Он, кто так же находился на плантации, казалось, мог бы и найти в душе причины сочувствовать братьям по несчастью. Однако, когда другие гнутся, этот человек – возвышается, одни совершают проступки, он – карает. Злой рок возложил в руки остальных непосильный труд, в его руках же всегда наготове был кнут. Бил он им столь усердно, ибо сам не желал быть битым.

Тем временем возродились отзвуки песни. Содержание ее носило отпечаток веселости, исполнение же – тоски. Так веселятся сердца, очерствевшие от нескончаемого горя.

– Такая молодая, – тихо обронил кто-то, зачерпнув землю лопатой.

– Небо примет ее душу, – так же слабо ответил другой голос.

Девочка вытерла нос грязной рукой и серьезно посмотрела на говоривших:

– Таких как мы и там ненавидят.

– Эй, я сказал «песня», а не «разговоры»! – прикрикнул надзиратель. – Заканчивайте – и марш спать. Скажите спасибо, что у хозяина сейчас гость. Он бы задал вам трепку.

Хлыст снова полоснул черную спину; на сей раз гневный взгляд пронзил обидчика. Молодой человек обернулся и угрюмо обратился к надзирателю:

– Дай нам спокойно похоронить женщину.

– Джим, с каких пор ты отдаешь команды? – осклабился «начальник».

Свист кнута прорезал воздух, и капля крови медленно потекла по щеке Джима. Нахмурившись, он замахнулся лопатой, но товарищи вовремя удержали его.

Стук копыт вклинился в общий ропот, и громкий возглас заставил всех вздрогнуть.

– Это что ещё!..

Десяток глаз устремился на мужчину в широкополой шляпе и сапогах, подбитых железом; он сопровождал гостя, когда его вниманию предстала картина: две фигуры и поднятая для удара лопата.

– Мастер Фоули! – воскликнул надзиратель, уворачиваясь от оплеухи. – Это Джим! Он опять поднимает мятеж. Постоянно недоволен, проклятый негр!

Последняя фраза вызвала негодование не только на лицах его товарищей, но и на лице хозяина. Гость, незаметным призраком стоявший позади мастера, приподнял бровь в удивлении.

– Опять ты, сволочь! – выругался рабовладелец, оборачиваясь к зачинщику беспорядка и скаля зубы. – Высеки его до смерти, – приказал он надзирателю. – Мне легче купить нового, чем выдрессировать этого.

Лишь сейчас заметив и других людей, хозяин разразился проклятиями:

– Устроили тут сборище! Разошлись все! Живо!

Спустя минуту пространство опустело, осталась лишь незарытая могила.

Довольный собой, надзиратель прошагал к жилищу, где на старой соломе ютились десятки рабов, и позвал, не боясь потревожить их отдых:

– Хелло, Джим! Идём со мной, поболтаем.

Однако никто не ответил. Усмехнувшись, он заглянул внутрь и встретил лишь усталые лица, среди которых не находилось нужного ему. Проверив другие «дома», надзиратель не обнаружил и духа того, кого искал.

– Эй, Билл! – рявкнул он, закипая от злобы. – Ты, значит, дружок Джима и знаешь, куда он делся. Говори! Или высеку.

– Откуда я могу знать! – воскликнул Билл. – Я не знаю! Разве он не должен был хоронить Мэри?

– Ее уже никто не хоронит, дурак! Все вернулись.

– Вот как…

– Ну так что, ты не знаешь?

– Говорю же: нет!

Надзиратель замахнулся, и хлыст вырвал стон из груди собеседника.

Переворошив каждую хижину, заглянув под каждый куст, он поспешил к дому хозяина, не без содрогания предвидя гнев, крик и наказание. Надзиратель показался на пороге, облитый жёлтым светом свечи и смрадом табака, хлынувшим на него из комнаты. Два человека, склонившись над бумагами, сидели за столом; когда вошёл поздний гость, они обернулись.

– Тебе чего? – испустив облако дыма, бросила широкоплечая фигура.

– Мастер Фоули… Джим сбежал.

Хозяин опустил кулак на стол так, что стук был сравним с пушечным выстрелом.

– Ты пустил собак?

– Ещё нет, мастер.

– Так чего ты ждёшь, увалень?! – проклятья посыпались на надзирателя, и он вжал голову в плечи.

Выскочив наружу, он стрелой полетел к хижине других надзирателей, велел им поставить на уши всех, а сам отвязал свору бладхаундов.

Весть с огромной скоростью облетела округу. Полчаса спустя каждая полевая мышь знала, что «сбежал раб по имени Джим; возраст – тридцать лет, рост – шесть футов, цвет кожи – черный, волосы короткие, на лице и спине шрамы, на плече – клеймо, на левом бедре – рубец от укуса собаки. Найти живым или мертвым. Вознаграждение – 15 долларов».

II

Высокая трава приняла беглеца. Заросли не смущали его, он нырнул в эту пучину хаоса, ведь только она предлагала укрытие и защиту. Джим продвигался уверенно и спешно, даже не поднимая головы; ему все здесь было знакомо: так часто он решался бежать. Повинуясь привычке или жажде свободы, невольник раз в год испытывал чутье гончих и остроту их зубов. Затем неминуемо следовали плети. Но ни собаки, ни гнев хозяина, ни порка не могли потушить в его сердце ненависть к своим кандалам, к положению вещи; он снова и снова рвался прочь из клетки.

Ещё ребенком Джима купили на рынке в Новом Орлеане. Тогда мистеру Фоули пришлось отдать круглую сумму за крепкое сложение, идеальные зубы и хороший внешний вид мальчика; он и вообразить не мог, как дорого ему обойдется сие приобретение. Джим пытался бежать в тот же день.

Первой причиной его стараний вырваться на свободу была семья, с которой его разлучили. Будучи проданным последним, он запомнил, куда распределили его мать и сестру. Годы текли, и Джим, взрослея, черствел; в нем уж не звучали голоса родных, память стерла место их нахождения. Осталось только ярмо раба, обреченного на смирение со своей жестокой судьбой.

Однажды побеги прекратились на пару лет; можно сказать, Джим почти сдался. Тяжелая работа от восхода до заката отнимала все силы, мысли помутились и затупились, желания сводились лишь ко сну и еде. В разгар лета его скосила лихорадка. Без ухода, без присмотра, без помощи – больной выжил чудом. Кто-нибудь, снабженный добрым сердцем, изредка подавал ему воды и уходил. Лежа в полумраке хибары, тело его слабело, когда дух неожиданно креп, снова пустившись в размышления. Болезнь дала ему время думать. Только он поправился и приступил к работе, в глазах его полыхнуло то пламя, что раньше едва не погасло. Джим исчез по прошествии нескольких дней; нашли его спустя полгода. Яростно отбиваясь от собак, он убил двух, а третья впилась ему в бедро. Растерзанного, истощенного, но сопротивляющегося, его привезли на плантацию и наградили плетью.

Порка часто мелькает в повествовании об этих страждущих душах; к сожалению, с ней они сталкивались чаще, чем с человечностью.

Итак, Джим прекрасно знал местность. На сей раз он дерзнул взять на север. В его планах было добраться с южных штатов до Канады; бегом, пешком, ползком, в одиночку или с чьей-либо помощью – неважно. На его пути вырастали мириады преград. Одна из них заключалась в нем самом – его внешность; люди вполне могут заподозрить неладное, задержать чернокожего, отправить хозяину; значит, продвигаться нужно ночью. Однако такой долгий путь! Собаки нагонят свою жертву прежде, чем она пересечёт границу штата. С удовольствием гончим помогут так называемые «охотники на негров»; приписка «живым или мертвым» лишь добавит азарта их поискам, ведь они видят одно – «мертвым». Добраться до Канады!.. Сумасшествие? или очередное титаническое усилие жить?

Заросли уступили место болоту. Не имея иного варианта, Джим погрузился в мрачную топь, надеясь сбить гончих со следа. Он и сам понимал, как зыбки надежды: бладхаунды идут по следу, оставленному и месяц назад, их терпеливость и дотошность – радость для охотника и горе для жертвы.

Болото значительно замедлило ход беглеца; выбравшись, Джим различил собачий лай и вновь нырнул в высокую траву.

Влажная земля устремлялась вверх. В раздумья его закралось сомнение: выбегать на открытый всем взорам холм – затея, которая вряд ли таит в себе удачу проскользнуть незамеченным. Однако не оставалось другого выхода.

Взобравшись на холм, Джим пригнулся до самой земли. Далеко впереди на звёздном горизонте выделялась полоса леса, словно острог с заточенными брёвнами, а позади – лай гончих, тревожащих вечернюю тишину.