Джинкс и демон Иртгот

Заун зимой пах тухлой капустой, дымом и тоской. Но на самых дальних окраинах, где руины фабрик врастали в скалы, пахло только холодом и ледяным ветром с реки. Здесь не было даже этого чада — только серое небо, давящее на плечи, да скрип обледеневших под ногами камней.

Маленькая фигурка в слишком большом, куцем пальтишке шаркала по щебню. Паудер. Ещё не совсем Джинкс. Просто Паудер. Девочка, у которой было только огромное, тихое горе в груди и приёмный отец, чья любовь была тяжёлой и колючей, как доспехи. Друзей не было. Они остались там, в прошлом, вместе с голубыми вспышками и грохотом. Навсегда.

Она не плакала. Слёзы казались чем-то таким же ненужным, как и эти прогулки. Но идти было некуда, кроме как вперёд, в этот безлюдный холод.

Сначала она услышала тяжёлое дыхание. Потом скрежет когтей по льду. Из-за груды ржавых труб вышли они. Не бродячие псы — волки. Худые, с рёбрами, проступающими под свалявшейся шерстью, с горящими в сумерках голодными зелёными точками глаз. Их было пятеро. Они окружали её медленно, без спешки. Здесь некому было кричать.

Сердце в груди у девочки превратилось в бешено бьющуюся птицу. Она отступила, споткнулась о камень и упала на спину. Запах мокрой земли и собственного страха ударил в нос. Передний волк, седой на морде, оскалился, обнажив жёлтые клыки. Он приготовился к прыжку.

Раздался хлопок.

Не оглушительный выстрел из заунской самоделки, а сухой, чёткий, почти вежливый звук. Как хлопок дверцы дорогого экипажа. У седого волка вдруг не стало глаза. Только аккуратная дырка в черепе. Он рухнул на бок, не издав ни звука.

Остальные замерли в недоумении. Паудер, затаив дыхание, смотрела туда, откуда пришёл звук.

Из вечернего тумана, будто материализуясь из самого мрака, вышел он. Высокий, прямой, в длинном охотничьем плаще цвета мха, под которым угадывался безупречно сидящий костюм. В руках он держал невиданное оружие — длинный мушкет с причудливым барабанным механизмом у казённой части. На его переносице сидели круглые очки в тонкой металлической оправе, стёкла которых на миг вспыхнули тусклым светом.

Он не смотрел на неё. Он смотрел на волков, как коллекционер на надоевших насекомых.

Щёлк. Ещё один почти неслышный хлопок. Второй волк, собиравшийся было завыть, захрипел и упал.

Охотник шёл вперёд неторопливой, размашистой походкой. Его движения были лишены суеты, полны странной, хищной грации. Щёлк-хлопок. Щёлк-хлопок. Каждый раз — мёртвая точность. Волки метались, пытались броситься на него, но он, не меняя темпа, чуть поворачивал ствол и снимал их одного за другим, словно на упражнении в тире.

Последнего, самого молодого, он подстрелил уже почти рядом с собой. Зверь повалился к его начищенным сапогам, судорожно дёргая лапами. Охотник наступил на его голову каблуком, не столько из жестокости, сколько для удобства, и добил последним, шестым выстрелом. Барабан щёлкнул, пустой.

Воцарилась тишина, ещё более оглушительная, чем стрельба. Только ветер выл в руинах.

И тогда он, наконец, повернулся к ней. Снял очки, сложив их и убрав в нагрудный карман. И уставился на неё своими глазами.

Один глаз был цвета спелой сливы, фиолетовый и глубокий. Другой — как расплавленное золото, жёлтый и жгучий. В них не было ни жалости, ни беспокойства, ни даже простого человеческого интереса. Только холодное, бездонное высокомерие. Взгляд существа, рассматривающего букашку, но букашку, удивившую его своим местоположением.

Он оперся подбородком на приклад ещё дымящегося мушкета и молчал. Секунды растягивались в минуты. Паудер, всё ещё лежавшая на земле, не смела пошевелиться. Весь её страх перед волками переплавился в леденящий, почти мистический трепет. Он смотрел так, будто видел не просто грязную девочку в рваном пальто, а что-то ещё. Что-то внутри. Её горе, её ярость, её тихие, безумные мысли.

И вот, когда она вот-вот была готова вскрикнуть от этого пронзительного молчания, его лицо преобразилось.

Широко, до нелепости, растянулись его губы. Улыбка была ослепительной, искренней и совершенно безумной. В ней не было ни капли тепла, зато было маниакальное веселье, будто он только что понял лучшую шутку на свете.

— Охота выдалась так себе, — произнёс он своим бархатным, чуть хрипловатым голосом. — Дичина тощая, погода отвратительная. Но трофей… — его разноцветные глаза блеснули, — трофей любопытный.

Он выпрямился, легко вскинул мушкет за спину, каким-то невидимым крючком зацепив его за плащ, и сделал театральный, слегка нелепый поклон.

— Иртгот, к твоим услугам, маленькая искорка в тумане. Не хочешь молока? У меня как раз есть немного… настоящего. Оно успокаивает нервы. У меня, по крайней мере.

И он протянул ей руку. Не чтобы помочь подняться. А как джентльмен, приглашающий даму на прогулку.

Паудер, ошеломлённая, с размазанной по лицу грязью и следами старых слёз, смотрела то на его лицо с полоумной улыбкой, то на протянутую руку в идеальной кожаной перчатке. А потом медленно, очень медленно, подняла свою маленькую, дрожащую руку и вложила её в его ладонь.

Её мир, состоявший из потерь и тишины, в тот момент дал трещину. И в трещину эту, вместе с запахом пороха, полыни и обещанием молока, вошёл демон.