Джинн в моей квартире

Я помнила, как каждые праздники, будь то день рождения или Новый год, мама неизменно загадывала желание. И делала это с поистине с театральным размахом. Затягивала паузу, зажмуривалась так, что вокруг глаз собирались лучики морщинок, и на выдохе произносила: «Хочу!». Как будто не просто просила у Вселенной, а ставила печать на официальном документе.

— Главное — верить, Варенька, — говорила она потом, разливая по чашкам ромашковый чай. — И формулировать четко. А то прилетит вдруг джинн, а ты мямлишь. Он ж исказит!

Я смеялась. Мне было пятнадцать, потом двадцать, потом двадцать пять. Я уже защитила диплом, открыла свою студию, научилась не верить в джиннов и прочие сказки, а мама всё так же загадывала.

На мой тридцатый день рождения она, потягивая игристое, мечтательно произнесла:

— Вот выйду на пенсию, куплю домик у озера. С верандой. И чтобы лебеди приплывали.

— Мам, у озера сыро, суставы будут болеть. А лебеди шипят и клюются, — разумно парировала я, отрезая себе кусок торта «Прага».

Она только отмахнулась.

— Мечтать не вредно. И не смей так смотреть, я вижу этот твой взгляд «ой, мама опять за свое». Однажды сбудется. Увидишь.

Ее вера была абсолютной и трогательной, как выцветшая открытка из детства. Я считала это милым, немного наивным семейным ритуалом, вроде веры в то, что папоротник цветет в Купальскую ночь. Свои же мечтания я чуду не доверяла. Только себе самой.

Желание — это цель. Пошаговая инструкция в голове и календаре. Хочешь свою студию — не загадывай на падающую звезду, а составь бизнес-план, бери кредит, ищи первых клиентов. Хочешь квартиру без соседей сверху с вечно топающим ребенком — копи, сравнивай ипотечные программы, изучай районы. Хочешь, чтобы тебя уважали в профессии — работай, даже когда нет вдохновения. Особенно когда его нет. Моя жизнь была четким, хорошо спроектированным пространством, как сад, который я создала перед входом в наш подъезд. Теперь глаза и обоняние радуется не только у меня, когда люди проходят мимо нашего подъезда.

Соседи, конечно, считали меня чудачкой. Я это видела по их взглядам из-за занавесок, слышала в обрывках разговоров у почтовых ящиков.

«Детей бы завела, раз время свободное есть», — бурчала пенсионерка Лидия Петровна этажом ниже, встречая меня с лейкой и перчатками.

«Это ж надо, каждый выходной в земле ковыряться. Я б на её месте второй диван купила или телевизор побольше», — философски рассуждал сосед Сергей, выгружая из багажника машины очередную упаковку пива.

А я сидела вечерами на балконе с чашкой чая и видела другое. Как молодая пара, спешащая с работы, вдруг замедляет шаг у рабатки с ромашками. Как мужчина в строгом костюме присаживается на скамейку, закрывает глаза и вдыхает полной грудью, сбрасывая с плеч невидимый груз. Как девочка лет пяти осторожно трогает бархатный лепесток маттиолы, а ее мама тут же достает телефон, чтобы сфотографировать дочку и этот цветок, чтобы унести кусочек красоты с собой.

В такие минуты я чувствовала себя невидимой феей. И губы растягивались в глупой улыбке от маленького счастья. Оно было осязаемо, как влажная от полива земля, и зримо, как улыбка незнакомца.

У меня была абсолютно идеальная жизнь! Любимая работа, понимающие родители, верные друзья и самая уютная квартира на Земле! Проблемы? Да, бывали, куда без них. Но лет через десять я о них и не вспомню. И я действительно думала, что ничто на свете не способно испортить мою идеальную жизнь.

Но, как говорится, мы предполагаем, а Бог располагает.

Когда в прошлые выходные на блошином рынке мой взгляд зацепился за шкатулку, это было просто эстетическое решение. Она лежала в груде советского хлама между потрескавшимся глобусом и парой коньков «Снегурочка». Дерево, темное, почти черное, с вырезанным по крышке сложным геометрическим узором, похожим на морозные кристаллы. Линии были тонкими, гипнотизирующими. Я провела по ним пальцем. Палец прилип к едва заметному налету пыли и чего-то сладковатого, похожего на старый ладан.

— Бери, красавица, — хрипло сказал бородатый продавец, не отрываясь от экрана телефона. — Антиквариат. Там внутри, глянь, еще письмена.

Я приоткрыла крышку. Внутри, на бархате, выцветшем до цвета грязного пепла, не было ничего. Зато на внутренней стороне крышки действительно проступали стертые временем знаки. Древние иероглифы и какие-то завитушки и черточки, напоминавшие то ли схемы, то ли карту звездного неба. Совершенно бессмысленные и оттого еще более притягательные.

Любопытство не порок. Любопытство — это здоровая реакция исследователя на неизвестное. Я достала телефон, запустила приложение-переводчик с функцией распознавания древних языков (скачала его полгода назад для работы с книгой по истории персидских садов). Навела камеру на надпись.

Приложение подумало несколько секунд. Полоска загрузки доползла до конца. На экране возник текст, явно сгенерированный нейросетью, который пытался угадать смысл:

*«…неси свет… трогать… чтобы вызвать… »*

Я улыбнулась. Да, не смотря на все те оды, что пели нейросетям, искусственный интеллект пока выдавал такое, что хотелось сделать типичный фейспалм. Очевидно, сбой программы. Но одна фраза сложилась в нечто внятное и абсурдное. Она проступила среди цифрового мусора четко, будто ее вписали специально: **«Потри и скажи: «Выйди и испортить мне день»»**.

Это было смешно. Надпись в старой шкатулке, призывающая к какому-то дурацкому розыгрышу. Современный троллинг, зашифрованный под старину. Чей-то постмодернистский прикол.

— Сколько? — спросила я у бородача.

— Тыща, — буркнул он, одним глазом следя за мной.

— За пыльный сундучок с непонятной шуткой? Пятьсот.

— Забирай.

Шкатулка заняла место на полке в гостиной, между альбомом по ландшафтному дизайну и керамической вазой, сделанной моей подругой Светкой на ее же мастер-классе. Она хорошо вписалась в интерьер. Я иногда гладила ее крышку, проходя мимо, чувствуя под подушечками пальцев витиеватые дорожки узора. Как четки. Успокаивало.

Она простояла бы на полке еще пару лет, а то и больше. Если бы не Светка.

Подружка ворвалась в субботу под вечер, и, как всегда, без предупреждения, с размаха сбросив на пол у двери огромную сумку из экологичного холста. Из неё торчала бутылка вина с элегантной этикеткой и, судя по запаху, ещё тёплая пицца «Маргарита».

— Варь, приветик! Мир сегодня такой солнечный, просто невозможно сидеть дома одной! — она обняла меня, пахнущая корицей и ее любимым травяным шампунем. — Купила у итальянцев на рынке, они только из печи… И био вино, без единой гадости. Как раз чтобы отметить твой новый проект с розарием!

Она уже давно считала поводом для праздника всё. От удачно взошедшего базилика на подоконнике до банального факта существования пятницы. Я улыбнулась и покорно пошла за тарелками. Светлана представляла собой комок энергии, ярая жизнелюбка, вечный оптимист, немного хиппи в душе. Она увлекается йогой, верит в карму, энергию деревьев и то, что вселенная настроена дружелюбно. «Мир прекрасен, Варенька, просто иногда он надевает колючий свитер, чтобы мы ценили моменты, когда он мягкий», — любила она говорить.

И что сказать — я была с ней почти согласна.

Мы сидели на полу в гостиной, на пушистом ковре, потягивая вино и обсуждая всё подряд — клиентов, смешные случаи на мастер-классах Светки по керамике, новую глупость нашего общего знакомого. Половина пиццы исчезла, бутылка опустела, и по квартире разлилось то самое тёплое, слегка размытое чувство лёгкого опьянения и полной безопасности.

Светка, развалившись на подушках, водила взглядом по полкам. Её зеленые глаза, очень внимательные, всегда что-то искали, за что можно зацепиться, чем восхититься.

— О, а это что за штуковина новая? — она ткнула пальцем в сторону полки. — Раньше не видела.

— Да так, безделушка с блошиного рынка, — махнула я рукой, доедая последний кусок. — Понравился узор.

— А ну дай посмотрю! — Светка встала, слегка пошатываясь, и сняла шкатулку с полки. Она повертела её в руках, прищурилась. — Ух ты, какая старинная… Энергию чувствуешь? Как будто что-то спит внутри. Дремает.

— Пыль спит, — усмехнулась я. — И, возможно, жучки-точильщики.

— Скептик, — фыркнула она и присела рядом со мной, положив шкатулку на колени. Её пальцы, чуть испачканные глиной, что не отмывалась неделями, повторили мой жест, проводя по замысловатым морозным линиям на крышке. — Красота-то какая… А внутри что?

— Ничего. Пусто.

Но Светка уже открыла крышку. Увидела выцветший бархат, а затем её взгляд упал на внутреннюю сторону.

— Ого, а тут что-то написано! — её голос зазвенел любопытством. — Какие-то значки… Как будто звёздная карта или мантра.

Она придвинула шкатулку ближе к свету лампы, склонив голову. Я наблюдала за ней с нежным раздражением. Знала, чем это закончится.

— Варь, а ты читала, что тут? — спросила она, не отрываясь от надписи.

— Ну читала. Чушь какая-то, нейросеть глючила, когда переводила.

— А что там? Ну-ка, ну-ка, — она тыкала пальцем в стёртые символы, будто пытаясь нащупать их смысл кончиками пальцев. — Надо прочесть. Вслух. Говорят, древние слова обладают силой, если их произнести. Вибрациями.

— Свет, не начинай, — вздохнула я, прекрасно понимая, чем все это закончится.

Но Светка уже не слушала. Её захватил азарт исследователя, тот самый детский восторг перед тайной, который я в себе давно похоронила под слоем прагматизма.

— Нет, ты не понимаешь! — она вытащила из кармана джинсов свой телефон, но потом сообразила. — А, у тебя же то приложение, с древними языками! Давай сюда, включи!

— Свет, серьёзно? — я покачала головой, но улыбка уже пробивалась сквозь раздражение. — Это просто пыльная коробка.

— Мир полон чудес, Варенька, а мы в нём просто слепые котята! — провозгласила она с пафосом, протягивая ко мне ладонь. — Телефон. Немедленно. Это приказ вселенной, переданный тебе через меня!

От её заразительного энтузиазма невозможно было отказаться. С таким же упрямством она когда-то уговорила меня прыгнуть с тарзанки или попробовать улиток. Я сдалась, вздохнула театрально глубоко и потянулась за своим гаджетом, валявшимся на журнальном столике. Знать бы тогда - ни за что бы не поддалась!

— Ладно, ладно. Но только чтобы ты успокоилась.

Я нашла иконку приложения, стилизованную под свиток и запустила его. Светка тут же пристроилась ко мне плечом к плечу, её дыхание, пахнущее вином и базиликом, щекотало шею.

— Наводи, наводи! — шептала она, как будто мы занимались чем-то запретным.

Я снова навела камеру на стёртые письмена. Полоска загрузки поползла с мучительной медлительностью. В тишине квартиры, нарушаемой только мерным тиканьем настенных часов, это ожидание вдруг стало напряжённым. Светка замерла, широко раскрыв глаза. Я ловила себя на мысли, что тоже смотрю на экран с каким-то глупым ожиданием, хотя разум твердил: «Чушь, глюк, случайный набор слов».

Наверное, мы и правда слегка напились.

На экране снова заплясали обрывки фраз, бессвязные и пугающие своей алогичностью: *«...кровь... солнце... не открывать... смех из глубины...»*

Светка ахнула.

— Видишь? Видишь? Это же неспроста!

— Это сбой алгоритма, — буркнула я, но уже не так уверенно. Пальцы сами потянулись к шкатулке на её коленях, снова ощущая подушечками холодное дерево и замысловатую резьбу.

И вновь, как и в прошлый раз, проступила та же строка. Чёткая, ясная, будто напечатанная жирным шрифтом поверх всего остального:

«Потри и скажи: «Выйди и испортить мне день»».

— Ооо! — протянула Светка, хватая меня за локоть. — Вот! Команда! Это же инструкция! Надо сделать!

— Какая ещё инструкция? — попыталась я вырваться, но её хватка была цепкой. — Это чья-то глупая шутка, Свет, правда. «Испортить день» — это явно троллинг из интернета.

— А вдруг нет? А вдруг это... заклинание? Или пароль? — её глаза горели азартным огнём. — Варь, давай попробуем! Ну пожа-а-алуйста! Это же так весело! Представь, если ничего не произойдёт — мы посмеёмся. А если произойдёт... что-то — у нас будет история на всю жизнь!

Она смотрела на меня с такой искренней, детской верой в возможность маленького чуда, что все мои взрослые, разумные аргументы рассыпались в прах. В этом тёплом, винном уюте субботнего вечера сама идея казалась не опасной, а забавной. Глупой шалостью.

— Ладно, — сдалась я, чувствуя, как сама начинаю улыбаться её дурацкому энтузиазму. — Но честное слово, ты ведешь себя порой как ребенок.

— Да! — Светка почти подпрыгнула от восторга. Она торжественно поставила шкатулку между нами на ковёр, как некий артефакт. — Так... Сначала потереть. — Она заставила меня потёреть указательным пальцем в центре узора. — А теперь... слова! Ну давай, ты обещала!

— А почему не вместе?

— Потому что хозяйка шкатулки ты! И все лучше должно достаться тебе!

— Или худшее. — недовольно буркнула я, всё ещё чувствуя себя идиоткой, но уже вовлечённой в эту игру. — Выйди и испортить мне день.

На секунду воцарилась полная тишина. Ничего не произошло. Шкатулка лежала на ковре, тускло отражая свет лампы. Пицца остывала, вино было допито.

Светка выдохнула, и её лицо на мгновение сморщилось от разочарования.

— Ну... — начала она.

И в этот миг лампочка в торшере над нами меркнула, моргнула раз, другой, и погасла, оставив нас в синеватом свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь окно. В квартире стало непривычно тихо. Отключился даже едва уловимый гул холодильника.

— Наверное, перегрузка, — прошептала я, но по спине пробежал холодок.

Мы сидели в тишине. За окном проехала машина. Где-то капал кран на кухне.

— Ну и? — фыркнула я, поднимаясь, чтобы собрать тарелки. — Джинн вышел? Пошёл портить тебе день? Может, спрятался под диван, чтобы за палец укусить?

Светка рассмеялась, её смех был звонким и чуть смущённым.

— Да ладно тебе… Просто атмосферно же! — Она поставила шкатулку обратно на полку, слегка похлопав по крышке, как по плечу старого друга. — Ну, посиди тут, красавица. Может, когда-нибудь и проснёшься.

Мы забыли об этом через пять минут, переключившись на планирование поездки за город на следующей неделе. Шкатулка снова стала просто деталью интерьера. Но когда я позже, проводив Светку домой, мыла посуду, мне вдруг показалось, что воздух в гостиной на секунду стал чуть гуще, чуть слаще. Запахло тем самым странным запахом старого ладана и пыли. Я обернулась. Полка была на месте. Шкатулка — тоже.

«Показалось, — строго сказала я себе. — От вина. И от Светкиных глупостей».

Но где-то в самом основании моего аккуратного, спроектированного мира, будто крошечная трещинка в идеальной керамической вазе, щёлкнул едва слышный звук. Как будто что-то, долго дремавшее в тесной темноте, наконец-то потянулось, услышав своё имя.

Воскресенье прошло отлично. Я почти забыла о нашей глупости, пока утром, в понедельник, который должен был начаться с кофе и планов на неделю, я стояла на пороге кухни в растерянности. На моем любимом бамбуковом стуле сидел незнакомый мужчина. Он был одет в идеально сидящие темные брюки и простую, но явно дорогую рубашку с закатанными до локтей рукавами. В его длинных пальцах вращалась моя любимая фарфоровая ложечка с рисунком «вишня». А другой рукой он доедал последний греческий йогурт с манго, который я берегла на сегодняшний завтрак.

Он поднял на меня взгляд. Лицо было интеллигентное, усталое, с резкими чертами. А в глазах — такое вселенское, накопленное веками недовольство, будто он смотрел не на меня, а на очередную, самую досадную ошибку в бесконечном списке мироздания.

Он поставил пустой стаканчик на стол. Звук отозвался в гробовой тишине квартиры.

— Ну что ж, — произнес он голосом, в котором бархатная глубина сочеталась с интонациями замученного офисного клерка. — Привет очередная хозяйка. Давай уже, загадывай свои три желания. Сформулируй четко, без этих ваших «как бы» и «наверное». У меня, если честно, и так выдался крайне неудачный день. А тут еще и ты.