Джокер Чернобога. Книга пятая

Я нашёл её на берегу, у самой кромки воды, где корни старой ивы уходили в тёмную стремнину. Она сидела на песке вытянув перед собой ноги, спиной ко мне, и методично, раз за разом, швыряла плоские камешки в реку. Каждый всплеск был коротким и злым, как плевок.

Моей первой мыслью было подойти и сесть молча рядом. Есть такие моменты, когда слова бывают лишними. Но как только я сделал шаг по влажному песку, чья-то холодная, цепкая рука ухватила меня за запястье.

Я плавным движением ушёл в сторону и обернулся, уже готовый к худшему, но увидел Радмилу. Она стояла, закутав хрупкие плечи в тёплый платок, и её огромные зелёные глаза были прикованы не ко мне, а к Вике. Она отрицательно мотнула головой.
— Не подходи, — одними губами прошептала она.

Наклонившись к ней, понизил голос до шёпота, который заглушался шумом воды:

— Почему? — спросил я. — Она одна и ей сейчас плохо.

Радмила медленно перевела на меня свой взгляд.

— Ты видишь, как сильно она горюет? — тихо спросила она, и в её голосе звучало нечто большее, чем обычный вопрос. — И с чего ты решил, что она одна?

Я снова глянул на согнутую спину Вики и на её резкие, злые движения.

— Ну нет, не вижу, — честно признался я. — Она же спиной ко мне сидит. Просто камушки кидает в воду. Злится, наверное. Это нормально.

Радмила вздохнула так, словно я только что подтвердил её самые худшие подозрения о своей сообразительности.

— Милый, — произнесла она с лёгкой насмешкой. — Ну какой же ты все ещё дремучий! Ладно, смотри. Тебе уже можно такое видеть.

Она щёлкнула пальцами прямо перед моим лицом. Звук был негромкий, сухой, но будто сорвал какую-то пелену с моих глаз. Воздух вокруг Вики заколебался.

И я увидел, что моя подруга не просто так сидела на берегу. Она находилась в самом центре чёткого, будто вычерченного круга, а вокруг неё, на мокром песке, расположились семь девушек. Или не девушек, скорее существ. Необычайно бледные, будто кожа их никогда не видела солнца, с длинными, спутанными волосами цвета тины и водорослей, которые зелёновато-чёрными, тяжёлыми космами падали им на лица и тощие, почти прозрачные плечи. Они сидели, обхватив колени, и громко, не сдерживаясь, плакали. Они рыдали навзрыд, сотрясаясь от беззвучных, отчаянных судорог, и их слёзы, падая на песок, оставляли не обычные влажные пятна, а мелкие ракушки и поблёкшие речные жемчужинки.

Справа от Вики, чуть поодаль, в тени ивы, стояли три фигуры повыше, которые издалека мне показались женщинами. Вглядевшись, понял, как сильно я ошибся. Высокие, тощие до костлявости, в длинных, истлевших от воды одеждах, когда-то, наверное, бывших нарядными. Черты их лиц сложно было разглядеть, потому что они казались смазанными, текучими, но от них веяло такой древней, холодной тоской и злобой, что по спине у меня с огромной скоростью пробежали мурашки. Их рты были растянуты в беззвучном крике или плаче. Одна из них, самая высокая, держала за руку младенца. Бледного, синеватого, который сучил в воздухе тощими ножками и разевал рот в безмолвном, отчаянном крике. Он не доставал ногами до земли, болтался, как тряпичная кукла в её костлявой, длиннопалой руке. Эти три женщины тоже утирали свои невидимые слёзы, а их плечи вздрагивали в такт рыданиям девушек на песке.

Я отшатнулся, рука непроизвольно потянулась к рукояти ножа под курткой.

— Э-э-это что? Это что вообще такое? — выдохнул я осипшим голосом.

Прошлая, почти забытая жизнь, полная внезапных стычек и ночных вылазок, научила меня оценивать угрозу с первого взгляда. Гибкие, как тростник, пальцы этих существ могли легко задушить или вывернуть любой сустав. Их плач мог оказаться оружием, выматывающим волю и леденящим душу. Но всё это меркло перед главным: масштабом. Я видел, как плакали вдовы после стычек с бандитами, как рыдали дети над телами отцов. Но это! Это была сама стихия горя. Не человеческое, а природное бедствие, принявшее образ семи дев. И всё это бушевало вокруг казавшейся хрупкой Вики. Только в этот миг я до конца осознал, с кем или чем, имею дело. Холодный пот выступил у меня вдоль позвоночника от понимания: против такого с обычной сталью не попрёшь. Моя рука на рукояти ножа разжалась сама собой.

Радмила же смотрела на эту картину с каким-то мрачным удовлетворением.

— Это водные жители, милый. Я, впрочем, сильно удивлена, что ты не видишь их сам. При твоём-то жизненном опыте.

— Типа водяные? — переспросил я, не отрывая глаз от круга плачущих дев. Одна из них заломила руки с такими длинными, гибкими, как у выдры, пальцами, что мне стало не по себе.

— Ну не совсем. Вернее, не водяные, это другие существа. — мотнула головой Радмила. — Смотри, вот видишь тех девиц, что сидят вокруг Вики и ревут? Это юные лоскотухи.

Я морщил лоб, пытаясь выудить из памяти обрывки страшных детских рассказов у костра.

— Что-то вроде слышал про них. Кажется, их добром не поминают.

Радмила кивнула, не сводя глаз с плачущих духов.

— И правильно делают. Лоскотухи — это души утонувших девушек, обычно обиженных или обманутых невест. Их гнетёт злая и вечная тоска. А вот те трое, — она мотнула головой в сторону высоких костлявых фигур. — Видишь, какие серьёзные женщины? Их называют лобасты.

Я покачал головой.

— Вот про них точно никогда ничего не слышал.

— Это неудивительно, — флегматично ответила Радмила. — Их редко кто живьём видит. А если кому-то так не повезёт, то после этого он вряд ли сможет рассказать что-то внятное. Скорее всего, скудоумным на всю жизнь останется. Так вот, лобастами становятся русалки. Не все и не сразу, с годами. Ну или с веками. Прожив очень большой период времени, их тоска переходит в холодную ярость. А карапуз, видишь, что у одной из них на руках болтается? Это ичетик.

— Могу по аналогии предположить, что это тоже, наверное, утопленник? — спросил я, глядя на бьющееся в безмолвном крике дитя.

— В целом, да, — подтвердила Радмила. — Дух утопленного матерью младенца. Самая жадная до тепла и самая несчастная нежить. Всё ищет, к кому бы прильнуть, да погреться, добыть хоть капельку человеческого тепла.

Я наконец перевёл взгляд с этой леденящей душу картины на Радмилу.

— И что они все здесь делают? — спросил я, с трудом подбирая слова. — Зачем они здесь? Вике-то от их воя только хуже, наверное.

Радмила повернула ко мне лицо, и на её алых пухлых губах появилось выражение глубокого, почти театрального разочарования.

— Милый Лютоярушка, ты иногда не только дремучий, но и тугой, как старый пень. Ладно, – она вздохнула, сложив руки на груди. — Разжую тебе всё основательно, чтобы не было вопросов. Слушай внимательно, я уроков, как Мудровед, обычно не даю.

Она ткнула острым подбородком в сторону Вики, которая, казалось, вообще не замечала никого вокруг.

— Вика, раскрою тебе секрет, не просто печальная девушка у воды. Она повелительница стихии воды. И уровня, поверь, очень высокого, если ты до сих пор этого не заметил. В момент своего горя она инстинктивно пришла к воде, что, в общем-то логично для неё. И поделилась со своей родной стихией своей печалью. Выплеснула её, почти как те камушки кидает.

Радмила сделала паузу, давая мне осмыслить сказанное.

— И печаль эта, видишь ли, была так велика, так тяжела и так глубока, что духи этой реки, то есть воды в этом месте, отозвались. Они вышли к своей хозяйке. Не чтобы напугать или навредить, они пришли помочь. Духи воды взяли её горе на себя. Весь этот плач и всю эту тоску они теперь выливают слезами за неё. Пока духи рыдают, она может просто сидеть и молчать. И чувствовать не раздирающую боль, а только пустоту в груди. Отдых, вот что дают они все своей хозяйке.

Я стоял, впиваясь взглядом в эту потустороннюю картину, и чувствовал себя абсолютно лишним. Мои привычные инструменты: сталь, сила, расчёт здесь были абсолютно бесполезны, как детские погремушки.

— Ну и что теперь делать? — тихо спросил я у Радмилы, не отрывая глаз от круга плачущих духов.

Она отбросила назад свою тугую светлую косу. В лунном свете её волосы отливали серебром, а алые пухлые губы казались почти чёрными.

— Нужно немного подождать, — так же тихо ответила она. Её ясные зелёные глаза неотрывно следили за процессом.

— Чего именно ждать? — прошептал я. — Пока они все не наплачутся вволю?

— Пока Вика не освободится, — сказала Радмила с лёгким нетерпением в голосе, как будто это было очевидно. — Уже недолго осталось. Смотри, горе становится меньше. Оно уже не в ней, а только вокруг. Духи воды его высасывают из Вики.

Радмила взяла меня за руку. Её прикосновение было удивительно тёплым, почти горячим на фоне окружающего холода, и мягко, но настойчиво оттянула назад, подальше от кромки воды. Мы сели на старое, поваленное ветром и отполированное дождями бревно. Отсюда всё было отлично видно.

Сидевшая рядом девушка, казалось, читала мои мысли. Не оборачиваясь, она сказала тихо, почти про себя:

— Эти сущности не просто забрали её горе. Они взяли его в долг. Во́ды, ну это на будущее, чтобы ты знал, имеют долгую память и своеобразное чувство справедливости. Они плачут сегодня, но завтра могут потребовать какое-то количество слёз от других. Или что-нибудь похуже, например, забрать кого-то специально. Если они вдруг сильно обидятся на кого-то, скрыться не получится, даже если держаться подальше от водоёмов. Неприятный им человек может утонуть и в стакане, такое иногда случается. Есть ещё важный момент: не каждый повелитель стихии может так общаться с духами. Сейчас мы видим, что Вика стала их избранной. Но связь эта как течение: оно может нести, а может и утащить на дно. Она сейчас на грани. Скорбь очень опасный проводник для власти над стихией.

Радмила наконец посмотрела на меня, и в её зелёных глазах мелькнуло нечто безжалостное.

— Ты думаешь, она просто несчастная девушка? Нет, сейчас она — точка, где сходятся миры, наш и мир духов. И сегодня на этом берегу страдают два мира.

Я смотрел на луну, отражавшуюся в чёрной воде, и пытался не думать о том, что происходит. Краем глаза заметил движение: три высокие, костлявые фигуры, которых Радмила назвала лобастами, начали медленно, почти неловко, пятиться к воде. Их длинные, скрюченные пальцы тянулись к Вике, будто поглаживая воздух на расстоянии, а сами они, не сводя с неё своих смазанных, страдальческих лиц, постепенно скрывались в тёмной стремнине. Они уходили первыми, унося с собой самую тяжёлую часть скорби. Та, что держала ичетика, на секунду прижала бьющееся дитя к своей груди, словно укачивая, а потом скользнула под воду, и лишь лёгкая рябь побежала по поверхности.

— Ну вот, видишь? Я же говорила, — беззвучно прошептала Радмила, сидевшая рядом со мной.

Потом пришёл черёд лоскотух. Их рыдания стихли и превратились в тихие всхлипы. Одна за другой, они поднялись с песка. Их движения были плавными, текучими, но грации в них не было, лишь усталая покорность. Утопленницы взялись за руки, образовав подобие хоровода. Их длинные, зелёные волосы сливались в единое пятно в ночи. Они начали двигаться почему-то против часовой стрелки. Тихо, беззвучно скользя босыми ногами по мокрому песку, они обошли вокруг Вики три раза. Каждый круг был будто снятием петли или освобождением от невидимого груза.

После третьего круга, не размыкая рук, они развернулись и стройной, призрачной цепочкой пошли прямо в реку. Вода принимала их беззвучно, без единого всплеска. Девушки шли, и вода поднималась им до колен, до пояса, и дойдя до глубины, они все разом повернулись лицом к берегу, к сидящей в центре опустевшего круга Вике. И склонились в почтительном поклоне. Я не успел моргнуть, когда понял, что они просто растворились. Не постепенно погрузились, как лобасты, а исчезли, будто их и не было никогда, оставив после себя лишь медленно расходящиеся круги на воде.

Я сидел, заворожённо глядя на то место, где они скрылись. Всё моё тело было напряжено, как струна. Обернулся, чтобы что-то сказать Радмиле, но рядом на бревне оказалось пусто. Никого. Она исчезла так же бесшумно, как и водные духи. Оглянувшись на всякий случай только убедился, что девушки нет и нигде сзади.

Повернулся к Вике: оказалось, она начала двигаться. Медленно, как после долгого сна, она подняла руку, провела ладонью по своему лицу, потом встала. Все её движения были пропитаны какой-то усталой тяжестью. Она повернулась спиной к реке, что только что приняла в себя её горе.

Мне показалось, что Вика, наконец, заметила меня. Поднялся с бревна и сделал несколько осторожных шагов по хрустящему песку навстречу девушке. Она быстро провела тыльной стороной ладони по глазам, смахивая невидимые следы влаги. Возможно, не хотела, чтобы я видел её слёзы. Потом сделала несколько шагов ко мне неуверенной походкой.

Не сказав ни слова, просто раскрыл руки. Вика вошла в это пространство, прижалась ко мне всем телом, и я почувствовал, как она вся дрожит — мелкой, неконтролируемой дрожью, как загнанный зверь. Она спрятала лицо у меня на груди, в складках моей куртки. Я держал её, одной рукой обхватив плечи, другой положив ладонь на коротко стриженый затылок, чувствуя под пальцами тонкие, прохладные волосы. Мы стояли так, не замечая времени. Только река шумела за спиной, да луна холодным светом освещала наши силуэты.

Потом дрожь в её теле постепенно утихла, сменившись напряжённой твёрдостью. Девушка оторвала голову от моей груди, но не отстранилась. Её лицо было бледным в лунном свете, глаза огромными, тёмными, в них уже не было ни слёз, ни отчаяния. Теперь там горел холодный, безжалостный огонь, который легко может выжечь всё дотла.

Вика посмотрела прямо на меня. Её голос, когда она заговорила, был низким, хрипловатым от сдерживаемых эмоций, но абсолютно чётким. Каждое слово падало, как отточенный камень.

— Я убью его.

Она сделала паузу, дав этим трём словам повиснуть в ночном воздухе.

— Я убью их всех, Лютояр.

Девушка отступила на шаг и высвободилась из объятий. Она подняла голову, посмотрела на меня, потом подняла руку и начала загибать пальцы, перечисляя, будто составляя смертный список.

— Его братьев, детей, его племянников, внуков, если они у него есть. Его жён. Всех тех, в ком течёт его вонючая кровь. Всех, кто носит его имя. Всех, кто ел хлеб с его стола и спал под защитой его стен.

Она опустила руку и сделала шаг вперёд. Её лицо было так близко, что я видел каждый лучик лунного света в её расширенных зрачках.

— Я вырежу всю семью этого Влодаря. Под корень, как гнилое дерево. Я не оставлю камня на камне от его жилища. Я спалю башню, в которой он прячется, так, что пепел от неё будут находить далеко за рекой.

Она отступила на несколько шагов назад, ближе к кромке воды, и резко подняла лицо к луне. Холодный свет серебрил её черты, делая похожей на изваяние изо льда и мрамора.

— Я клянусь в этом полной луне, — девичий голос, обычно спокойный, нежный и ласковый, приобрёл металлические нотки. — И тебе, Лютояр. Ты мой свидетель. Слышишь меня?

Девушка обернулась ко мне и замерла на мгновение. В её взгляде не было просьбы о помощи. Было только требование принять эту клятву как данность, как новую пугающую цель её существования.

— И я не успокоюсь, — прошептала она уже почти беззвучно, но от этого слова стали только страшнее. — Не успокоюсь до тех пор, пока последний член его семьи, — она сделала едва заметную паузу, — не издаст последний вздох. Пока земля не впитает последнюю каплю их крови. Пока даже память о них не сотрётся. Вот что я обещаю. Я сделаю это, или же сама умру, пытаясь.

Она закончила и стояла, учащённо дыша, вся её фигура была воплощением непреклонной решимости. Река за спиной Вики казалась теперь не утешительницей, а молчаливым соучастником, принявшим обет своей покровительницы, а луна равнодушным свидетелем. Мне оставалось только слушать, понимая, что та Вика, которую я знал, только что ушла в прошлое вместе со своими слезами. И теперь передо мной стояла совсем другая девушка, несущая с собой только месть.