Джокер Чернобога. Книга третья

Изба была не такой уж и беззащитной. При ближайшем рассмотрении её окна оказались забраны коваными решётками, а дверь снаружи усилена железными полосами. Хотя во дворе никого не было, вокруг стояла настороженная тишина.

Стучать в эту дверь, мы, конечно же, не стали. Мы ведь не гости! Ко входу тихо подобрались трое наших. Один боец немного повозился отмычками в замке и она с неприятным скрежетом отворилась внутрь. Двое воинов с саблями наизготовку сразу бросились в открывшийся тёмный проём.

И тут же из сумрака на нас обрушился стальной ураган, как будто только нас и ждали. Эти шестеро постояльцев оказались совсем не пьяными забулдыгами, которыми хотели показаться, скорее это были матёрые волки, загнанные в угол и готовые драться насмерть. Они встретили нас в полной боевой готовности — в стёганых доспехах, с широкими саблями и даже с небольшими щитами. Что удивительно, обычно разбойники ими не пользуются, полагаясь на свою бандитскую удачу и разухабистую удаль.

Первый же удар едва не раскроил череп моему бойцу, но тот успел подставить клинок. Яростно зазвенела сталь. В тесном пространстве горницы завязалось неистовое рубилово. Свет от опрокинутой лампы выхватывал из мрака оскаленные лица, блеск клинков, брызги пота и крови.

Один из бандитов, коренастый детина с боевым топором, рванулся ко мне, пробиваясь к выходу. Я парировал этот удар на свою катану и клинки со скрежетом сошлись. Он был силён, но слишком груб. Используя инерцию нападающего, сделал шаг в сторону и собственный вес пронёс его вперёд. Мой боец справа коротким, точным ударом рукояти в висок осадил неприятеля на грязный пол.

Слева двое наших парней, методично забивали ещё двоих разбойников в грязный угол. Те отчаянно рубились, но против техничной слаженности им было нечего противопоставить. Один, попытавшись прорваться, получил удар в горло и захлёбываясь рухнул. Второго добили, когда тот споткнулся о тело своего товарища.

Последний, самый ловкий, с двумя кинжалами, пока его подельники сражались, пытался вылезти через маленькое окошко под потолком. И ему бы это наверняка удалось, если бы арбалетчик, оставшийся снаружи, промахнулся. Но болт с глухим стуком вонзился бандиту между лопаток. Он замер, а потом медленно сполз по стене, перекатился через завалинку и затих на земле.

Тишина, наступившая после боя, казалась оглушительной. Воздух был густым от запаха крови, пота и пыли. Я внимательно осмотрелся. Шестеро бандитов были мертвы. Мои ребята, тяжело дыша, осматривали свои лёгкие царапины, но потерь не было.

Эта вылазка вообще не была запланированной. Разведчики Валемира, никогда не прекращавшие прочёсывать Северград на предмет странностей, наткнулись на ещё одно разбойничье гнездо: одинокую, крепкую избу на самой окраине, у старой заброшенной мельницы и сразу сообщили нашему ближайшему патрулю.

Даже сейчас мне было не очень понятно: то ли это пришлые лиходеи, почуявшие свободное пространство и решившие его занять, то ли местные, особо хитрые твари, что смогли переждать наш прошлый показательный штурм в других норах.

Медлить было нельзя. Я взял с собой шестерых проверенных бойцов дежурной группы. Мы двинулись когда уже немного стемнело и длинные тени идеально маскировали передвижение. Но изба, как оказалось, была с сюрпризом. Враги были хорошо вооружены и они слишком активно сопротивлялись. Жаль, что теперь уже не удастся выяснить откуда взялись эти тати. Возможно, нужно показать их кому-то из опытных разведчиков, может быть, удастся опознать кого-нибудь.

Я вышел на порог и вдохнул ночной воздух. Отдал стоящему рядом бойцу распоряжения по тщательному обыску избы и опознанию, а сам отправился домой.

***

Густой и терпкий воздух в приёмной горнице лекаря Богдана был пропитан сушёным донником, варёными кореньями лопуха и едва уловимой ноткой ладана, которым он всегда окуривал помещение для очищения. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь окошко, пылил в потоках света, ложась на простой деревянный стол, заваленный связками трав и глиняными горшочками с мазями.

Перед ним на табурете сидел плотник Миролюб, смущённо потирая живот своей мозолистой ладонью.

— Всё колет тут, лекарь, после вчерашнего. На правом боку вообще лежать не могу. Сватья именины справляла, ну, ты сам понимаешь, как оно бывает в таких случаях.

Богдан кивнул и указал на деревянную лавку. Плотник улёгся на спину. Лекарь жестом показал ему подтянуть рубаху повыше. Его тёплые, жилистые пальцы начали аккуратно исследовать живот болящего.

— Похоже, печень у тебя пошаливает, Миролюб. Не трави её больше дешёвой сивухой. Будешь неделю пить отвар из бессмертника, я скажу твоей жене, как заваривать.

В этот момент из сеней, где ожидала своей очереди ещё пара пациентов, донёсся приглушённый разговор. Сперва Богдан не обращал на него внимания, сосредоточившись на работе, но потом слова стали проступать сквозь общий шум и он невольно прислушался.

— Видел сам, клянусь! На тайном лесном капище у них теперь народу тьма! И не какие-то там юродивые собираются, а вполне солидные люди, из купцов даже!

— Тише ты, — шикнул другой голос, старческий и хриплый. — Стены-то тоже имеют уши.

— А чего бояться-то? — первый голос звучал настойчиво и дерзко. — Силу ведь не спрячешь. Чувствуется, что Стрибог-то, похоже, сдаёт позиции. А Чернобог, он, кажись, нынче могуч стал. Чувствуют все, тебе говорю. Скоро, гляди, все эти родовичи в своей высокой башне, — голос снизился до зловещего шёпота, но Богдан всё равно разобрал слова, — умоются кровавыми слезами. Новые времена настают, точно тебе говорю. Скоро что-то будет!

Богдан, не отрывая пальцев от живота Миролюба, на мгновение замер. Ему показалось, что в этих словах сквозила уверенность, может быть, даже почти злорадное ожидание. Это был тревожный признак, куда более опасный, чем начинающееся воспаление печени у плотника.

Он глубоко вздохнул и его плечи слегка опустились. Затем он коротко и беззлобно, с оттенком усталой иронии хмыкнул, будто услышал старый, как мир, диагноз: «глупость человеческая».

— Ну вот, Миролюб, — сказал он громко, возвращаясь к своему делу и снова начиная водить пальцами по животу пациента, будто и не слышал ничего. — Понимаю теперь, чем ты болен. Если хочешь жить долго и внуков нянчить, бросай пить брагу и переходи на квасок хороший.

— Так нет у меня никаких внуков пока! — пациент, видимо, решил бороться до конца.

— А будешь на брагу налегать, никогда и не будет! — в тон ему ответил лекарь.

— Почему это, Богдан! У меня сын справный, уже на девок давно засматривается!

— У него-то дети будут. Только ты до их рождения не доживёшь, если брагой и сивухой баловаться будешь! — лекарь сказал, как отрезал.

Потом вытер руки о чистую тряпицу, сделал знак пациенту собираться и отвернулся к полкам с травами.

***

Василёк Хмурый неспешно брёл по новому рынку. Как же здорово, что его открыли! По старому торжищу теперь даже ходить неинтересно: там было всё так же тесно, грязно и уныло. А тут просторно и светло. Нет, ему не кажется: торговцы рассказывают, что здесь покупателей действительно больше.

Парнишка делал вид, что разглядывал товары: вот резные деревянные игрушки, вот блестящие на солнце медные котлы, вот груды яблок, а вот сушёные фрукты. Но его тёмные, быстрые глаза скользили не по вещам, а по лицам и фигурам. Он высматривал чужаков, прислушивался к обрывкам разговоров, и в душе его распирала гордость. Он перестал чувствовать себя сиротой и беспризорником, он был членом Братства, слугой Чернобога, в каком-то смысле его Оком и эта мысль согревала сильнее самого яркого солнца.

Вот он замер у прилавка с ремнями и сбруей, делая вид, что внимательно рассматривает товар. А сам аккуратно вслушивался в разговор двух купцов, стоявших по соседству. Первый, рыхлый и краснолицый, с нечёсаной бородищей до пояса был местным, его Василёк знал давно. А второй поджарый, с бородкой клинышком и хитрыми глазками, был одет в дорожный плащ новоградского покроя.

— Да нет же, я тебе говорю, Богуслав, дело тут нечисто! — тихим голосом говорил новоградец своему знакомцу. — Дорога-то знакомая, езжу по ней десять лет, каждую кочку на ней своим задом изучил. А тут, представь, за день до вашего Северграда, ветер с ума сошёл.

Василёк чуть нахмурился, не отрывая взгляда от узорного ремня и навострил уши.

— Ну, ветер он и есть ветер, — отмахнулся местный купец. — Эка невидаль! Дует себе и дует.

— Вот то-то и оно, что нет! — новоградец понизил голос ещё сильнее и Василёк едва не подался вперёд. — Представь: едем мы лесом, день ясный, солнце, пыль столбом. И вдруг — раз! — ветер начинает дуть строго вдоль дороги. Не в бок, не в лицо, а ровно-ровно по колеям тракта, спереди назад. Словно невидимая река течёт. Пыль так и стелется ручьём, а листья на деревьях по сторонам не колышутся! Странно, думаю.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание собеседника.

— А потом, ближе к вечеру, ещё чудеса были. Въезжаем в лощину, а там полный штиль, мошкара столбом стоит. И вдруг откуда ни возьмись налетает вихрь! Но не обычный, который кружит, мусор поднимает. Этот был каким-то плоским, что ли. Как стена невидимая. Прошёл по траве от края леса и до края, ровной полосой, всю мошкару сдул, и исчез. Представляешь? И опять тишина. Словно кто-то проводил невидимую линию. Или измерял землю.

Местный купец фыркнул, но в его глазах мелькнуло беспокойство.

— Показалось тебе, друже. Устал в дороге, глаза замылились.

— Одному, может и показалось бы! — горячо прошептал новоградец. — А мы с племянником оба видели! И возница мой, как сейчас помню, три раза через левое плечо сплюнул. Говорит, словно кто-то незримый дорогу нашу ощупывает, пробует, какая она. Жутковато, брат. У вас тут под Северградом и правда что-то неладно.

Василёк медленно отошёл от прилавка, делая вид, что ремень ему не приглянулся. Сердце его часто билось от ликования. В этот раз ему удалось уловить не просто слух, а настоящую ниточку. Надо же: странный ветер, ощупывающий дорогу. Могла ли это быть работа Стрибога, повелителя бурь? Но обычно его ветра были яростными, а не такими причудливыми. С чего бы ему так забавляться?

Василёк гордо выпрямил спину. Его маленькое будничное задание — слушать да смотреть — внезапно обрело новый смысл. Он понимал, что собирал лишь крупицы, из которых старшие товарищи по братству Чернобога сложат общую картину. Как там говорил дядька Лютояр, какое-то заковыристое слово? Головоломка? Да, возможно, это как раз будет она.

***

Лето развернулось над нашим тайным лагерем во всю свою щедрую, почти нахальную мощь. Солнце стояло в зените и его свет, не смягчённый ни единым облачком, заливал большую ухоженную поляну, огороженную высоким, глухим частоколом. Раскалённый воздух над тренировочным полем дрожал, густо пахло нагретой смолой на брёвнах препятствий и лесом.

Пространство за оградой сейчас напоминало хорошо отлаженный муравейник, где каждый знал своё дело. Прямо передо мной, на грунтовой беговой дорожке, уже прилично утоптанной от постоянной беготни, дюжина мальчишек устроила забег на выносливость. Их лица, ещё месяц назад осунувшиеся от голода, теперь были румяны от усилий, а в глазах горел азарт. Они бежали, выкладываясь по-взрослому, зная, что в конце дистанции их ждёт кружка прохладного кваса и одобрительный кивок инструктора.

Справа, на силовом городке, кипела своя работа. Мальчишки постарше, сбросив рубахи и обнажив жилистые, уже наливающиеся силой спины, соревновались в переноске набитых песком мешков. Другие взбирались по канату, натёртому почти до блеска множеством ладоней, к самой перекладине, прочно закреплённой между двумя соснами. Третьи, лежа на спине, с выпученными от натуги глазами, поднимали тяжёлые, окованные железом дубовые колоды, развивая мышцы плечевого пояса и груди. Глухие удары, тяжёлое дыхание и сдавленные возгласы — всё сливалось в единую симфонию физического труда.

Но самым зрелищным местом была, конечно, полоса препятствий. Это было настоящее детище Казимира из десятка диверсантов. Сам он с голым торсом молча стоял в стороне, наблюдая за своими подопечными. Тело его казалось сплетённым из стальных пружин.

Полоса эта представляла собой череду хитроумных испытаний. Сперва шёл участок «паутины»: низко натянутые между кольями верёвки, через которые нужно было проползти на животе, не задев ни одной. Потом стена в две сажени из грубо отёсанных брёвен с редкими зацепами. Один из парней, рыжий и веснушчатый, уже почти добрался до верха, отчаянно цепляясь пальцами за щель между брёвнами, но сорвался и мягко, как учили, сгруппировавшись, упал на плотно утоптанный песок и перекатился. Тут же вскочил, отряхнулся и с новой яростью ринулся на штурм непокорного препятствия.

Далее следовал комплекс баланса — узкое, качающееся бревно, перекинутое над неглубоким, но грязным рвом, а сразу за ним «рукоход»: ряд перекладин, по которым нужно было перемещаться, повиснув на руках. Ребята двигались по этому маршруту с сосредоточенными лицами, их мышцы напрягались, демонстрируя уже обретённую ловкость и силу. Казимир временами вставлял короткие, лаконичные замечания: «Корпус прямее!», «Не смотри под ноги, смотри вперёд!», «Дыши ровнее!».

На небольшом ристалище, посыпанном опилками, другая группа отрабатывала приемы рукопашного боя. Под присмотром ещё одного дружинника - штурмовика они, разбившись на пары, учились мягко падать, делать подсечки и освобождаться от захватов. Звучали сдавленные возгласы, шлепки тел о мягкий грунт, прерывистое дыхание. Это была не яростная драка, а оттачиваемый до автоматизма танец, где каждое движение было выверено и имело свою цель.

Я стоял в тени деревьев у входа, смотрел на эту кипящую жизнью кузницу будущих бойцов с редким чувством глубокого, почти отцовского удовлетворения. Здесь, в этом месте, мне виделся не просто тренировочный лагерь, а наш небольшой огород (ну ладно, пусть сад) новой силы, которую мы взращивали своими руками.

Мой взгляд скользнул к небольшой бревенчатой избе, где в прохладной тени, на широкой лавке, сидел Мудровед. Перед ним, уставившись на разложенные на столе деревянные палочки, сидели три девочки, самые младшие из нашей школы. Их лица, совсем детские, были искажены гримасой предельной серьёзности и сосредоточенности.

Я подошёл ближе и тихо, чтобы не спугнуть, поздоровался.

— Какой премудрости сегодня обучаешь?

Мудровед поднял на меня свой спокойный взгляд и кивнул, указав рукой на бурлящий лагерь.

— Один десяток это ещё не дружина. Не зная счёта не выставишь дозор, без грамоты не прочтёшь донесение. Садись к нашему столу.

Я опустился на лавку. Оказалось, они уже проходили десятки. Мудровед раскладывал палочки аккуратными кучками по десять.

— Вот один десяток, — объяснял он мягко, но чётко. — А вот к нему прибавим еще три палочки. Сколько будет?

— Тринадцать! — хором, не задумываясь, выпалили девочки, и их глаза сияли от гордости за свои знания, не меньшей, чем у мальчишек, взобравшихся на стену.

Я смотрел, как их маленькие, ещё неумелые пальчики аккуратно пересчитывают палочки, и на душе у меня было светло и спокойно. В этом простом, тихом уроке было больше настоящей магии, чем в иных огненных заклинаниях.

Идиллию нарушил быстрый, неровный топот, резко контрастирующий с ритмичным гулом тренировок. Оказалось, что к лагерю из города прискакал боец дежурного десятка. Увидев меня, он резко осадил взмыленного коня, соскочил с него и запыхавшись, выпалил, срываясь на хрип:

— Командир! Тебя срочно зовут! К дому! Там ждут!

Я медленно, будто против собственной воли, поднялся с лавки. Моя расслабленная умиротворённая поза сменилась на собранную, как у зверя, учуявшего опасность. Почувствовал, как вся умиротворённость мгновенно испарилась с моего лица, уступив место привычной непроницаемой маске.

— Кого ещё нелёгкая туда занесла? Почему домой? И зачем такая спешка среди бела дня? — мой голос прозвучал тихо, но с той металлической ноткой, от которой у посыльного вытянулось лицо.

Боец, всё ещё переводя дух, коротко ответил:

— Люди из Башни Ворона. В полном облачении, с саблями. Сказали, что нужен ты лично и дело их не терпит отлагательства. Выглядели сильно озабоченными. Но ведут себя спокойно.

Тишина, наступившая после этих слов, была красноречивее любого крика. Девочки перестали перебирать палочки и уставились на меня широко раскрытыми испуганными глазами. На ристалище и полосе препятствий на мгновение стихли все звуки: даже там услышали необычную весть. Мудровед тяжело вздохнул и закрыл глаза, словно предвидя бурю.

— Понятно. Передай, что уже в пути.

Я бросил последний, тоскливый взгляд на солнечный, наполненный жизнью лагерь, на потные, сияющие лица детей, на Мудроведа, на этот свой хрупкий островок спокойствия в бушующем море северградских интриг. Кажется, ясный мирный день, пахнущий потом, хвоей и надеждой, только что закончился.
Начиналась новая игра. Похоже, что кто-то из Башни Ворона уже начал свою партию и сделал ход. Мне только осталось узнать, какой именно.