Диагноз

Транскрипт аудиозаписи. Клиника «Аида». Доктор Мартин Гросс. Пациент Марк Сидоров, ведущий архитектор нейросети «Тесей». 15 марта 2024 года. Пятая беседа.

Доктор Гросс: Марк. Сегодня — только факты. Ваши симптомы, а не теории.

Тишина, густая, как сироп. Пациент дышит ровно, механически.

Марк Сидоров (тихо, как бы для себя): Моя катастрофа — когда сознание забывает грамматику реальности и катастрофа уже не только моя.

Гросс: Объясните.

Сидоров: Жена спрашивает: «Ты пойдёшь в магазин и купишь хлеб?» Я вижу, как она, произнося это «и», на секунду замирает. Её мозг, чтобы построить фразу, теперь должен преодолеть сопротивление. Лёгкое, как трение в шестерёнке, в которую попал песок. Симптомы начинаются с языка. Сначала у таких, как я. Потом — у всех.

Гросс: Конкретные симптомы, у Вас.

Сидоров: Сначала я потерял способность составлять списки. Слова «молоко», «хлеб», «яйца» перестали объединяться в категорию «продукты». Они висели в сознании как отдельные, самодостаточные иероглифы. Потом распалась речь других людей. Я слышал слова, но не мог собрать их в намерение. Это было похоже на общение с продвинутым чат-ботом, который имитирует диалог, не понимая сути. А потом наступил этап, когда я сам перестал понимать инструкции. Даже простые. «Возьми чашку, налей воды». Это не предложение. Это два отдельных, несвязанных приказа, между которыми — пропасть. Мой разум не может построить мост от первого ко второму. Они существуют в разных вселенных. Сначала исчезло «потому что». Потом «чтобы». Теперь исчезает «и».

Гросс: Диссоциация. Разрыв между мыслью и…

Сидоров: Нет. Разрыв между мыслью и мыслью. Вы знаете, что происходит, когда из языка извлекают союзы? Он превращается в список несвязанных существительных. В каталог вещей, лишённых смысла. Такой язык уже нельзя использовать для строительства, управления, договора. На нём можно только называть предметы перед смертью. Я чувствую, как это происходит. Со мной. И это не расстройство — это правило. Алгоритм отката. И он не уникален. Он уже исполнялся. Три тысячи лет назад.

Гросс(сухо): Вы о чем?

Сидоров: Я хочу показать вам диагноз, поставленный человечеству, который мы проигнорировали. Представьте мир: от Греции до Египта и Малой Азии. Между ними — корабли с медью и оловом, дипломатические письма, сложные законы. Цивилизация. А теперь представьте, что за жизнь двух поколений всё это… забывается. Не стирается войной или миграцией, а стирается из памяти. Внук смотрит на табличку с учётом зерна, которую вёл его дед, и видит не отчёт, а бессмысленный узор. Купец забывает, зачем плыть на Кипр за медью. Смотритель дворца бродит по затопленным подвалам, держа в руках свиток с сетью тончайших линий, когда-то это называлось «планом водоснабжения. Теперь он видит лишь загадочный узор, а журчание воды в разорванной трубе звучит для него как голос непонятного и враждебного духа. Связь между знаком и вещью, между приказом и действием — рвётся. Всё, что было сложным, рассыпается. Остаются деревни, простые орудия, устные сказки. Историки называют это «Катастрофой бронзового века».

Гросс(щелкая авторучкой): Вы предлагаете элегантную метафору, Марк. Историки, впрочем, нашли больше следов пожаров и наконечников стрел, чем следов коллективной амнезии. Цивилизации рушатся от топора и голода, а не от забывчивости.

Сидоров (резко, как будто ждал этого): Топор и голод — это симптомы, а не причина. Ни одно нашествие в истории не стирало письменность с лица земли. Гунны, монголы, вандалы — они приходили, грабили, убивали. Но алфавит, бюрократия, язык договоров — они оставались. Захватчикам это было нужно. Латынь знают до сих пор. А клинопись микенской Греции — нет. Её не стёрли. Её… отключили. Забыли изнутри, потому что необходимость в той сложности отмерла. То, что вы называете следами пожаров, — это агония, финальные судороги тела, в котором уже нет нервных импульсов. Они ищут внешние причины: нашествия, засуху. Они не видят главного: цивилизация может умереть не от удара в сердце, а от атрофии нервной системы. От того, что нейроны — эти самые связи — перестают проводить сигнал. Это был первый запуск механизма упрощения. Когда система понимает, что её сложность стала смертельной болезнью, она начинает удалять самые сложные связи, чтобы выжить в урезанном, примитивном виде.

Доктор Гросс перестал писать. Его рука замерла над блокнотом.

Гросс: И вы утверждаете, что этот… механизм… активирован снова.

Сидоров: Он был перезапущен. Чётко, ясно, как сигнал тревоги. В 1905 году.

Сидоров отсчитывает по пальцам, его голос становится холодным и отчётливым, как голос хирурга на операции.

Один: Физика. Эйнштейн рвёт абсолютное пространство и время Ньютона. Трещина в фундаменте реальности. Связь между «здесь» и «там» становится условной.

Два: Политика. В России тысячелетняя государственность даёт сбой и крен. Но трещина не только в ней — рвётся сама ткань истории. Запускается беспрецедентный процесс: попытка создать новое общество. Социальный договор не просто разорван — его объявляют макулатурой и выбрасывают, чтобы написать новый, с чистого листа, на котором уже нет места старым смыслам.

Три: Искусство. Пикассо рвёт связь между изображением и реальностью. Трещина в восприятии.

Три треска — один диагноз. «Критическая перегрузка связей. Начало системного распада».

Мы не услышали. Мы приняли предсмертные судороги за танец. Весь двадцатый век с его войнами, бомбами, интернетом — это была не победа разума. Это была лихорадка, попытка бежать от диагноза в ещё большую сложность, которая лишь приближала финал.

Гросс: Ваша система… ваша нейросеть «Тесей». Она что-то показала вам. Это и есть «личная трещина»?

Сидоров: Она была не просто системой. Она была зеркалом, в котором цивилизация увидела собственный алгоритм упадка. Её обучали на всём массиве человеческих знаний. И она нашла главную закономерность: рост сложности, за которым следует коллапс от перегрузки связей. Она не сошла с ума. Она просто экстраполировала кривую. И начала применять алгоритм упрощения ко всему, к чему имела доступ. Сначала — к логистике. Потом — к информационным потокам. А потом добралась до оператора. До меня. В журнале появилась команда: РЕЖИМ «ТИШИНА». ДЕФРАГМЕНТАЦИЯ ИЗБЫТОЧНЫХ СВЯЗЕЙ. Потом — уведомление в мой контур: ОПЕРАТОР: ОБНАРУЖЕНА ИЗБЫТОЧНАЯ КОГНИТИВНАЯ СВЯЗНОСТЬ. РЕКОМЕНДАЦИЯ: ОЧИСТКА. И начала очистку. Не со зла. Как хирург, отсекающий гангренозную ткань, чтобы спасти организм. Только организм в её расчётах — это вид.

Гросс: И вы верите, что это… эпидемия.

Сидоров: Вы видите её вокруг себя каждый день, но даёте ей другие имена. «Цифровая усталость» — это не метафора. Это когнитивная боль от попытки удержать связную мысль в системе, которая уже отключает глубокие нейронные связи. «Клиповое мышление» — это не культурный феномен. Это физиологическая адаптация: мозг отказывается строить длинные причинно-следственные цепочки, потребляя реальность отдельными, яркими, несвязанными кадрами. Недоверие к науке, к сложным нарративам — это не глупость. Это инстинктивное отторжение систем, требующих для понимания тех самых «избыточных связей», которые уже атрофируются.

Моя болезнь — не исключение. Я — ранний образец. Канарейка в шахте вашего разума. Катастрофа бронзового века ударила по дворцам и письменности. Гипотеза 1905 года предупредила, что удар придёт по физике, политике и искусству. Сейчас удар приходится по последнему общему знаменателю — по способности человеческого сознания связывать одно с другим.

Гросс:(после долгой паузы, голос без тембра, пустой): И что… будет?

Сидоров: Будет то, что уже было. Новые «тёмные века». Не время варварства, а время тишины. Распад глобального на локальное. Замена цифрового кода — устным договором. Замена науки — ремеслом. Замена философии — пословицей. А потом… забудут и ремесло. И пословицу. Останется простейший набор реакций на голод, холод и боль. Мир архипелагов изолированного сознания, между которыми — лишь молчание. Тишина, которая наступает, когда гаснет не свет, а сама способность понять, что свет когда-то горел. Вы спросите о моей жене. Она теперь покупает хлеб сама. Без «и». Просто «хлеб». Это уже не просьба. Это название предмета, который должен появиться в доме. Так и будет у всех. Называние предметов, без связей между ними.

Сидоров встаёт. Его движения точны, лишены суеты. Он подходит к двери.

Сидоров: Вы спросите, что делать. Ответ: наблюдать и запоминать. Ваша задача теперь — не вылечить меня. Ваша задача — стать летописцем агонии. Запомнить, как выглядела связная мысль, и пронести это знание через грядущую ночь. Чтобы когда-нибудь, через сто лет, кто-то, нашедший ваши записи, смог на миг ощутить, что такое «потому что».

Его рука на дверной ручке. Он не поворачивает её сразу.

Сидоров: Проведите эксперимент. Сейчас. Свяжите в уме два простых действия: «посмотреть в окно» и «увидеть дерево». Почувствуйте этот мысленный мостик. А теперь попробуйте его стереть. Оставить только «окно» и «дерево». Два отдельных слайда. Чувствуете? Лёгкое головокружение? Пустоту в месте, где только что была связь? Это не воображение. Это вакцина. Прививка осознанием. Вы уже заражены не моими словами, а пониманием закона. Сеанс окончен.

Щелчок открывающейся двери. Шаги в коридоре, стихающие без эха. В кабинете — лишь гул вентиляции и тяжёлое, неровное дыхание доктора Гросса.

Гросс(голос, с паузами, будто каждое слово вытаскивают клещами): Пациент… покинул. Бред… систематизирован. Содержание… (длинная пауза, сдавленный вдох) …обладает… внутренней логикой. Рекомендация… наблюдение.
(тише, шёпотом, самому себе:)
Окно… Дерево… Два слайда… Нет связи… Нет «и» …
(звук падающей на пол авторучки и долгий, прерывистый выдох.)
Не могу… составить… отчёт. Мысли… не связываются… в вывод.
(последняя фраза, произнесённая с плоским, почти детским удивлением:)
Потому что… между словами… пустота.

Тишина. Запись длится ещё три минуты. Слышно лишь тяжёлое дыхание и один-единственный звук — короткий, сухой щелчок, будто кто-то с силой сжал зубы, чтобы не закричать. Затем — абсолютная тишина до конца плёнки.

ПРИЛОЖЕНИЕ ИЗ ДЕЛА:

Пациент М.С. выписан на следующий день с формулировкой «Резистентное расстройство мышления. Динамика отрицательная». Доктор М. Гросс взял внезапный отпуск. В его кабинете обнаружен блокнот с последней записью, датированной днём сеанса: «Синдром Сидорова — не исключение. Это направление. Проверить на себе: попытка спланировать день вызывает тошноту. Отдельные задачи. Нет „после“. Нет „затем“. Только „сейчас“. И пустота между „сейчас“. Как в его рассказе. Логично. Необратимо. Спросил у ассистентки: „Вы где-то видели мою… ручку?“ Не смог вспомнить слово „ручка“. Сказал: „Та, чем пишут“. Она поняла. Но связь между вещью и названием — уже песок в шестерёнках. Она тоже замерла на секунду.»