Диалоги со Смертью

Диалоги со Смертью

Всякая плоть, как одежда, ветшает;
ибо от века – определение: «смертью умрёшь».

Смерть всегда ходит рядом.

Многие стараются ее не замечать. Делают вид, что ее нет. Но это ничего не меняет. Смерть гуляет, как лучшая подружка, рука об руку с Жизнью. Она то приветственно машет, торопливо пробегая мимо, то закрывает собой все вокруг, перехватывая дыхание и отодвигая на задний план все, что волновало вас еще минуту назад и казалось важным. И в том, и в другом случае она пришла не за Вами. Просто напомнила о себе, чтобы не обольщались: она есть, она никуда не делась, даже если вы счастливы и мир кажется прекрасным.

Так было и со мной. Наше знакомство слишком давнее. Она заприметила меня еще годовалым младенцем и больше не упускала из виду. Мы стали почти друзьями, если это слово можно использовать в отношении Смерти.

Диалог первый

Я зашел в комнату. Был обычный вечер.
— Здравствуй, —услышал я знакомый голос. Женский, грудной, такой бархатный и убаюкивающий. Смерть сидела в моём любимом кресле, вытянув усталые ноги.
— Я скучала по тебе.
— Не могу сказать того же, но, здравствуй. Ты ко мне или за мной?
— Ой! Вот не нужно этой театральщины! Хоть ты то меня пожалей!
— Я ждал тебя с середины августа.
— Я дала тебе время свыкнуться. Да и работы прибавилось. Сам понимаешь. СВО!
— С этим нельзя «свыкнуться». Так не должно было случиться. Почему он?
— Именно должно. Ты знал, что так будет. Почему он? А почему кто-то другой?
— Нет! Не знал. Понимал, что может, но не знал. Это несправедливо.
— Жизнь в принципе не справедлива. Почему смерть должна отличаться? Во всем должно быть равновесие. И не нужно меня попрекать. Неприлично с порога предъявлять гостье претензии. Кстати, я — никого — не убивала. Вы, люди, прекрасно справляетесь сами. Я ему услугу оказала.
—Чем это?
— Вот смотри. Он всю жизнь совершал ошибки. Он был просто Мастер-Ошибка. И чем дальше — тем больше. А теперь он кто? Правильно — герой. Выполнивший свой долг перед Родиной. Или ты хотел, чтобы его запомнили мастером в гараже? Выпивохой, в которого он скоро бы превратился? Человеком, не способным ужиться с собственной семьей? Ты же сам всегда говоришь, что очень важно, каким тебя будут помнить. Да?
— Да. Это правда. Чай будешь?
— Давай. Печеньки есть?
— Есть.
Я налил нам чаю и поставил на столик вазочку с печеньем. Закурил. Дым сигареты как-то по-особенному завивался и растягивался по комнате матовыми нитями, то свиваясь в клубки, то снова причудливо расстилаясь легким зыбким туманом.
У наших бесед было одно странное свойство. В присутствии моей гостьи время останавливалось. Оно прекращало свой ход. Жизнь шла своим чередом. За окном было движение: проезжали машины, спешили куда-то люди. А в комнате мы могли говорить пару часов или несколько минут, но выглядело это всегда так, будто я на секунду задумался.
— Мои любимые печеньки. Хорошо тут у тебя. Спокойно. Не зря я тебя еще мальцом заприметила. Ты был такой худенький, с зелено-серыми глазками. Сидел в коляске и улыбнулся, когда я погладила тебя по голове. Даже не заплакал.
— Поэтому ты отобрала у меня отца?
Мой отец, окончив летное училище и испробовав все прелести гарнизонов типа Лебяжьего, перевелся в полярную авиацию. Бортмехаником на АН-12А. Авиаотряд базировался в Шереметьево. Сейчас это звучит странно, правда? Старшая сестра хорошо помнит отца. А мне так не повезло. Еще в августе отец держал меня на руках около нашего подъезда в Черемушках. Он улыбался. Он был счастлив. Восьмилетняя дочь и годовалый сын. Любимая жена. Фотоаппарат запечатлел черно-белое счастье. Это все, что мне осталось. Одно фото с отцом.
В сентябре этого же года, ровно через месяц после моего дня рождения, совершая заход на посадку в аэропорту Улан-Удэ в плохих погодных условиях, самолет отца врезался в гору. На Головинском кладбище появился обелиск и шесть могил. Летали вместе, были очень дружны и остались неразлучны после смерти.
Комиссия нашла крайнего. Всем сообщили, что это был стажер - диспетчер, выдавший неверную высоту. Вечный «человеческий фактор». Может быть. Для меня это ничего не меняет.
Я поднял глаза на Смерть:
— Ты так меня «погладила»? Я настолько тебе понравился?
— Не злись. Не я делаю выбор. Это просто работа. Сотни тысяч прошли через такое. Согласись, не самое худшее детство. Маленький мальчик, бабушки – дедушки. Это не было так тяжело, чтобы изменить тебя.
—Да! И бабушки тоже. Конечно, они прожили довольно долго. Спасибо. Но почему мне так рано пришлось к тебе привыкать? Моя бабушка Маня. Она ослепла и не вставала. Я только пошел в первый класс! Мама работала; сестра — в старших классах, приходила поздно. Я же, прибежав после трех уроков, находил бабушку на полу и, выбиваясь из сил, затаскивал ее на кровать. Почти каждый день. А потом она перестала узнавать окружающих. Даже сестру. Все время твердила, что ее увезли из дома и она хочет вернуться. Я остался единственным, кого она узнавала и успокаивалась. И так продолжалось до самого конца.
— С чего-то надо было начинать. Ничего не поделаешь. Это пробудило в тебе веру в себя и научило помогать любимым людям. Даже когда силенок не хватает. И помнишь? Ты тогда начал рисовать.
— А баба Шура? Она была моей ниточкой к отцу. Какие пироги она пекла! Каждый ее приезд был праздником. А ее комната в коммуналке, на Ленинском? Это же была пещера сокровищ! А сервант на общей кухне? Весь в деревянных завитушках со стеклами с фацетом и с потемневшими от времени резными ключами ящиков!
У меня были кубики. Такие большие пластмассовые, размером с крупное яблоко, пустые внутри. Баба Шура каждый раз перед отъездом домой забирала у меня один, делала в нем прорезь и потом весь год, складывала туда юбилейные рубли. Все, которые ей попадались. На мой очередной День рождения она привозила наполненный тяжелыми монетами кубик. Мы разрезали его, считали богатство и ехали в «Детский Мир». И я сам выбирал себе подарок. Сам!
Мне было одиннадцать, когда она попала в больницу с сердцем. Сестра поехала ее навестить, а я остался играть в футбол с ребятами. Сказал: «В другой раз». На следующий день ее не стало. До сих пор не могу простить себе тот футбол.
— Ты был еще ребенок, хотя и не младенец. Взрослые оберегали тебя, как могли, а Судьба уже ожидала твой выбор. Но я всё же не об этом. Ты помнишь нашу первую серьезную встречу? Когда ты был уже взрослый?
— Да. Помню. Как вчера. Разве это можно забыть?
Это был 1983 год. Лето. Меня призвали в армию. В мае. С «Угрешки» нас забирали «покупатели»: капитан и сержант инженерных войск. Капитана в поезде мы напоили так, что на станции прибытия его пришлось выносить. Идти сам он не мог. Кстати, позже на фоне многих других он оказался весьма неплохим офицером. Сержанта же мы закормили домашними продуктами, о которых за полтора года службы он и думать забыл. Потом это «колбасно-пирожковое» знакомство спасало меня, салагу, от поборов старослужащих в чайной. Сержанта звали Костя. Константин Павлов. Зам комвзвода в первой учебной роте. И, хотя я и был во второй, он при необходимости всегда помогал или давал полезный совет.

Я попал в одну из самых больших общевойсковых учебок. Под Таллин. В Тапа. Территория части была огромной. Помимо казарм, плаца, столовки, обязательного «чипка» (так именовались солдатские чайные), учебных классов, автопарка и различных складов часть имела свою гарнизонную гауптвахту, полигон, столярку с пилорамой и чёрте что еще. Но не имела одного крайне важного сооружения: в части не было собственной бани.

По субботам, согласно установленного графика, личный состав строем направлялся за территорию части в городскую общественную баню. В ту субботу все было как обычно. ПХД — Парко-Хозяйственный День. Получение чистого постельного, проветривание матрасов на спортгородке, наведение лоска вместе с дежурным нарядом, ожидание похода за периметр, на волю, то есть в баню. Учебные роты ходили на помывку не полным составом, а по несколько взводов с временным интервалом. Кто-то, помывшись, возвращался в часть. Кто-то, скользя по мыльному полу, пытался найти свободную шайку и уложиться в выделенные полчаса. А кто-то только выходил за КПП с мечтой о чистом нательном. Суббота была похожа на большой хоровод.

В тот день колонна «по четыре» шла по обочине и успела преодолеть уже половину пути, дойдя до крутого изгиба дороги, когда из-за поворота, не сбавляя скорости, вылетел КАМАЗ с пьяным водителем за рулем. Суббота же! Машина снесла половину строя, в том числе и идущих впереди колонны лейтенанта и сержанта.
Все это я узнал позже. Ту страшную картину мне посчастливилось не увидеть воочию. Только по начавшейся в части суете догадались: что-то происходит. Но моя нынешняя собеседница уже нашла меня и наблюдала. Через два дня в фойе клуба я уже чувствовал на себе чей-то внимательный взгляд. Затерявшаяся среди прощающихся и рыдающих родителей Смерть оценивала проделанную работу. Семь из одиннадцати погибших были курсантами весеннего призыва. Остальные четверо — молоденький, только закончивший училище лейтенант, два «комода» и «замок». Сержант Павлов. Мне было девятнадцать, ему двадцать. Два дня назад мы весело общались, а сейчас он лежал в красном гробу (ими было заставлено все фойе) с неестественно-серым лицом и забинтованной головой. Осенью он должен был уйти на дембель. По неизвестной причине за ним не приехал никто из родственников, и мне сказали, что тело домой будут сопровождать только представители части.
— Эту встречу ты имела в виду?
— Да. Именно эту. Она была весьма значимой вехой. Ты помогал с обустройством мероприятия. Узнав, что ты еще и краснодеревщик, тебя прикомандировали к столярной мастерской. После учебного процесса все твои сослуживцы сразу уехали в войска, а ты еще столярничал до ноября, пока собранную из остатков команду не «угнали в Германию». Хорошая у тебя память. Столько лет прошло.
— Как это связано?
— Не зная Костю, не убивался бы ты так. Не помогал бы с прощанием. Тебя не отправили бы в столярку, и ты уехал бы вместе со всеми. Вся твоя дальнейшая служба сложилась бы иначе. Может быть, вся жизнь. Вон сколько ваших парней тогда отправляли на Кубу, в Афган и еще чёрте куда. БАТы, ИМРы, ГМЗ и УРки. А тебя, механика, водителя МДК -3, направили в ГСВГ. Хотя, может, я и лукавлю? На твоем деле изначально стоял номер команды. Правда, от меня не укрыться нигде. Я и там подсматривала за тобой из-за угла.
Смерть закинула ногу на ногу и склонилась над чашкой.
— Плесни свеженького, а то уйду.
— В Германии? Тоже помню. В то утро дежурный по роте сказал, что в карауле самострел. Мы пошли в санчасть и увидели нашу санитарную «буханку» с распахнутыми настежь задними дверьми.
Начмед с водилой УАЗа Валеркой осматривали в салоне тело в шинели. Говорили, что он получил письмо от девушки, заступил на пост, упер штык в грудь и выстрелил. Я подошел в тот момент, когда осматривающие перевернули тело, ища выходное отверстие. Голова бойца свесилась с матраса, и на пол «буханки» вытекло все, что ему уже было не нужно. Это был первый уведенный мною покойник, погибший от огнестрела. Он еще долго преследовал меня, когда я закрывал глаза. А Валерка пришел вечером в роту, уставший, еле волочащий ноги: «Весь день кузов драил. Два матраса выкинул. Мою руки, мою, а они все равно пахнут кровью».
— Скажи, что это за «приветики»? Это у тебя юмор такой был?
— Нет. Просто совпало. Ну, если рядом была, что не забежать? Не проведать?
— Я ведь был таким романтиком. А ты? Ты медленно и упорно превращала меня в фаталиста. И что ты так в меня вцепилась?
— Не льсти себе. Да, я отношусь к тебе немного иначе, чем к остальным. Но нет ни одного человека, который бы остался без моего присмотра. «Человек — автор своей жизни!» — говорите вы. Что может быть смешнее?
Смерть бесшумно затряслась от хохота, сложив руки на коленях. На безымянном пальце ее правой руки холодным светом блеснуло массивное платиновое кольцо с обсидианом. Само кольцо было весьма причудливым, и мне казалось иногда, что оно живое и меняет форму в зависимости от света и настроения хозяйки. Я пытался разглядеть его, но не мог. И, как я узнал позже, главное было не в форме, а в том, на каком пальце какой руки оно находилось. Однажды Смерть попыталась объяснить эти правила, но я забыл их, как только она удалилась, мягко пройдя сквозь стену и изрядно напугав соседскую собаку.
Неожиданно ожил телефон. Я вздрогнул. Звонил мой друг: «Привет, братиш! Как сам, как семья?» — услышал я в трубке Женькин голос.
—Все норм, вашими молитвами. Живы все, здоровы. Ты сам как?
— Работаем, брат! Воюем. Что так тихо у тебя? Занят?
— Со Смертью беседую. От вас отвлекаю. Забалтываю, чаем пою.
— Отлично! — подхватил он мой шутливый тон. — В самый раз. Заговори ее. Почитай что-нибудь длинное. Мы тут хоть дух переведем немного. Ладно. Не отвлекаю. Обнял. На связи.
— Обнял, Женя. Пиши, звони.

Положив телефон, поднял глаза. В кресле было пусто. Я взял чашки и пошел в кухню. Помыл их, убрал в кухонный шкаф и уже в следующее мгновение в прихожей услышал звуки. Щёлкнул дверной замок — пришла с работы жена. Она ничего не заметила. Как всегда. Или сделала вид?..
— Добрый вечер, милая.
— Привет. Скучал?
— Конечно!