Дичь

Снежная пыль застилала мир белой пеленой. Мир сузился до узкой полоски перепаханного поля, занесённого глубоким снегом. Снег был его врагом. Врагом, потому что проваливался под лапами, замедляя бег.

Кровь. Её гул заполнил всё: уши, голову, сам воздух, которым разрывались легкие. Она стучала в висках так громко, что заглушала даже хриплое дыхание за спиной.

Черные тени рвали белизну поля, вздыбливая белую мглу. Две гончие, две смерти на длинных ногах, не отставали ни на вершок. Заяц бежал, и белый снег под ним был не спасением — две черных гончих породы грейхаунд не теряли его из виду, несмотря на его белоснежную шкуру.

Гончие не лаяли. Они дышали ему в затылок тихим, свистящим ужасом. Две тени, чернее самой глубокой ночи, неумолимо приближались.

Он чувствовал их запах. Запах сырой земли, старой крови и чего-то ещё… чего-то, чего не должно быть в живом существе. Металлический привкус страха разлился во рту, дыхание хриплым эхом отдавалось в затылок. Гул менялся: от дикого грохота — бах… бах… бах… — до визгливого и тревожного вопля, что переходил в яркую вспышку.

Один из псов, огромный, с неестественно длинными лапами, сделал рывок. Зубы лязгнули в сантиметре от его хвоста. Снежный вихрь, поднятый задними лапами зайца, на мгновение ослепил одного из хищников.

«В сторону! Резко!» — приказал инстинкт.

Он заложил крутой вираж влево. Тело, казалось, состояло из одних стальных пружин. Лапы с силой оттолкнулись от наста, взметая в воздух фонтан ледяных искр. Снежная пыль белым саваном взвилась над полем, на секунду скрывая его от преследователей. Этот трюк спас ему жизнь. Гончая, не ожидавшая такого маневра, по инерции проскочила мимо, вспахивая носом сугроб.

Но вторая была умнее. Она не гналась следом, а резала угол. Он видел её горящие красным огнём глаза сквозь снежную круговерть. Она ждала. Собака ринулась ему наперерез, острые клыки сверкнули слишком ярко в этой бемольной снежной тишине.

Он не почувствовал боли. Ни когда острые зубы царапнули по его длинному уху, ни когда он бежал дальше, оставляя за собой тонкую дорожку из ярких, как брусника, капель крови. Тук… тук… тук… тук… Слишком громко билось сердце, наполненное адреналином. Крови в нём было так много, что заяц не чувствовал боли от раны, но почувствовал, каким огнем уже горят его легкие.

Он заложил петлю. Сначала вправо, к лесу, показывая, что собирается искать спасения среди деревьев. Гончие, поверив, перестроились, отрезая путь к чащобе. И в этот момент он резко развернулся почти на месте, бросая своё тело прямо.

Снег летел в морду, ветер свистел в ушах. Псы были совсем близко. Он сделал длинный прыжок, перебрасывая свое тело через сугроб, и тут же споткнулся. Легкое тело бросило вперед, по инерции он перекувыркнулся.

Он упал. Снег набился в ноздри, в глаза, в уши — холодный, колючий. Над ним уже нависла черная тень, оскаленная пасть целилась в горло, горящие глаза не знали пощады.

Тут же, пробивая сугроб насквозь, вылетела черная смертоносная стрела — одна из гончих. Остроносая морда оскалилась молча, без рыка, без лая — и сделала смертельный рывок.

И тогда тело сработало быстрее мысли.

Задние лапы, стальные пружины, сжались до предела — и рванули вверх со всей яростью загнанной жизни. Удар пришелся точно в цель.

Когти кривые, отчаянные — вспороли черную морду гончей. На мгновение пес превратился в кровавый фейерверк: брызги алого брызнули в разные стороны, смешиваясь с поднятой ледяной крошкой и белой снежной пылью. На черной шкуре расцвели яркие, сочные полосы, пар повалил из рваных ран в морозный воздух.

Псовая смерть отшатнулась, взвизгнув не то от боли, не то от неожиданности.

«Вторая?!» — тревожно пронеслось в сознании зайца.

И в этот миг перед ним разинулась ярко-алая пасть с частоколом белых клыков. Казалось, что она вот-вот и сейчас проглотит его, это белое поле и весь мир разом.

Перекат, рывок, прыжок — и снова белый снег под лапами, и снова гул крови в ушах. Только теперь во рту, помимо металлического привкуса страха, появился еще один — горячий, чужой, соленый. Со вкусом статики во время грозы.

БУМ!

Тело выгнуло дугой. Снежное поле взорвалось белой вспышкой, собаки остались где то за спиной, лес перевернулся и упал куда-то в сторону. Его легкое тело швырнула в сторону. Заяц открыл глаза. Но вместо снежного неба увидел белый яркий свет что резал его по глазам. Ледяная крошка лезла в глаза и в нос. А после он услышал их хриплое дыхание. Черные псы не лаяли, не выли — они гнались с каким-то диким остервенением, не собираясь отпускать свою дичь.

Сердце упало в пятки, когда две черные собаки... Нет! Твари синхронно открыли пасти под невероятным углом и понеслись за добычей.

Заяц подпрыгнул и помчался изо всех сил дальше по белому заснеженному полю. Прочь, прочь от чудовищных тварей, что уже не походили на собак.

Под лапами хрустнуло. Заяц чувствовал это каждой клеткой — там, внизу, что-то было. Что-то темное, тяжелое, не снег.

Она брызнула фонтаном ледяных осколков, обжигая брюхо морозном. Он провалился по грудь, задние лапы бешено замолотили по воде, выталкивая тело на поверхность. И в этот миг, когда паника уже готова была захлестнуть сознание, он почувствовал вкус.

Вода попала в разинутый рот.

Соленая.

Очень соленая.

И тяжелая. Тяжелее любой воды, что может быть в поле.

Пахло... горем.

Горькая.

Как слезы.

Самые горькие слезы, какие только бывают. Слезы потери. Слезы, когда хоронишь кого-то, без кого не хочется жить. Слезы, которые жгут горло сильнее любой кислоты.

Заяц вырвался из воды, рванул дальше — и вдруг понял, что снег больше не снег.А его когда то белой мокрой шубе прилипает перел.

Он был серым и мертвым.

Лапы проваливались в него без звука, без хруста, без жизни. Белое поле осталось позади. Впереди была только серая пустыня.

И Тварь.

Он обернулся на бегу и понял, что собак больше нет. Было две. Стала одна. Огромная, черная, текучая. Из клубка тел, лап, разинутых пастей и горящих глаз слепилось нечто единое. Оно неслось за ним, не разбирая дороги, не чувствуя пепла, не зная усталости, жалости и сострадания. Из десятка глоток вырывался один общий хрип.

Прямо по курсу чернел провал. Овраг. Глубокий, с крутыми, обледенелыми краями. Смертельная ловушка… или последний шанс.

Заяц летел к нему, понимая, что выбора нет.

Прыжок.

Тело оторвалось от пепла, лапы поджались, ветер засвистел в ушах громче, чем гул крови. На мгновение показалось, что он парит над бездной, а внизу, в темноте оврага, ворочается что-то черное... Бездонное и голодное.

Время растянулось, как густая смола.

Он видел, как тварь, опоздав на долю секунды, скребет когтями по краю обрыва, срываясь вниз с глухим воем и ревом сотней голосов.

А потом был удар. Болезненный, резкий.

Земля ушла из-под лап.

и он провалился в липкую, ватную темноту. А когда открыл глаза — увидел белый потолт больничной палаты и склонившихся над ним людей в масках. Один держал в руках два блестящих металлических утюжка. Дефибриллятор.

— Есть пульс! — закричал кто-то.

А он все еще чувствовал во рту вкус соленой воды и слышал вой твари, падающей в бездну.

— Бх... бхх... — издал он нечленораздельный звук.

— Что? — послышался удивленный незнакомый голос.

— На хрен иди, Петрович, со своей охотой...