Дикарка

Сегодня уже и не припомню, когда и при каких обстоятельствах увидел её впервые. Человеческая память вообще штука странная: мы помним наизусть инструкцию от кофеварки, купленной ещё нашей бабушкой, но забываем поздравить эту самую бабушку с днём рождения. Вот так произошло и со мной: в воспоминаниях остались лишь несколько ярких сценок из прошлого, связанных с этой совершенно чужой девочкой. При этом — хоть расстреляйте меня! — не скажу, какой это был год? Какое время года? Какой день недели? Да что там! Я же и имени её не припомню! А может, и не знал его никогда. Так она и осталась для меня навсегда просто Дикаркой.

Мне было около тридцати. Самое время, как говорится, подводить итоги. Чего ты достиг? Чего добился в жизни? Не напрасно ли прожиты эти годы? И ответы всё больше неутешительные напрашивались. За несколько лет до этого я закончил учёбу в университете и повсятил себя изучению африканской культуры и языков. Колесил по Африке вдоль и поперёк. Общался с разными людьми. Жил в столицах новоиспечённых государств и в Богом забытых деревнях, где и своего колодца-то нет. С высоты прожитых лет взирая на свою тогдашнюю деятельность, могу с досадной уверенностью констатировать: всё, что я делал, было намного важнее для развития моей собственной души, чем для большой науки, которой я так упорно бредил в юности. Но как бы то ни было мои так называемые исследования, хоть и весьма скупо, но исправно финансировались. Значит, я мог и дальше путешествовать, не слишком заботясь о хлебе насущном. А некий флёр романтизма придавал путешественнику и исследователю в моём лице чуть больше шарма и загадочности, что тоже, согласитесь, весьма приятно.

Со временем страны, города и деревни, люди, дома, причудливая природа и экзотическая еда — всё слилось для меня в единый калейдоскоп судеб, красок и впечатлений. Где и когда я впервые с изумлением увидел бедняка-крестьянина, светящегося от счастья возле своей лачуги? В какой именно части континента богач, разотетый по последнему слову европейской моды, лениво глянул на меня из своего спортивного авто и скривил недовольную мину? Можно было бы попытаться оживить снова все эти образы, пролистав мои дорожные заметки, да их столько скопилось! Нет-нет, да и тянется рука смахнуть этот хлам с полок и сжечь где-нибудь в саду. Но ведь где-то там, среди всех никчёмных каракуль есть запись и о ней!..

Маленькая дикарка! Да, именно эти два слова сорвались с моих губ, когда я впервые встретился с её жгучими, колкими глазками цвета чёрного кофе. Девчонка окинула меня изучающим взглядом с головы до ног — на лице ни тени улыбки или детской стеснительности. Но не было и дерзости или вызова. Лишь спокойная уверенность в себе и какая-то не детская сила!

Малая была невысокого росточка для своих одиннадцати лет. (Пользуясь случаем, я спросил её возраст и был крайне удивлён: судя по росту и телосложению, я не дал бы ей больше восьми). Огромные глаза, глядящие тебе прямо в душу, крупный нос, пухлые губы. На голове — аккуратные тоненькие дреды, не доходящие до плеч. Зато при каждом движении каждый жгутик задорно подпрыгивает, добавляя ещё больше жизни, ещё больше энергии и без того задорному ребёнку. Ещё по-детски нежная кожа оттенка тёмного шоколада.

Одевалась Дикарка не так, как прочие девочки, на мой взгляд, по-мальчишески: костюм из местного цветастого хлопка, состоящий из штанишек-шароваров и длинной, до колен, туники. На ногах национальные тапочки без задника — изделие местных мастеров, одинаково подходящее как мальчику, так и девочке.Возможно, поэтому, а может быть из-за той бешеной энергии, просто хлещущей из неё, малую поначалу все считали мальчишкой. И лишь спустя некоторое время — с удивлением — понимали, что перед ними девочка. Тогда я узнал, что для этого и словечко во французском языке есть — «гарсон манке». Не удивилюсь, если окажется, что изобрели его колонизаторы, впервые посетившие Африку и увидевшие вот такую вот девчонку.

Но отнюдь не внешность (или, по крайней мере, не только она) делала малую такой заметной! Признаться, меня до сих пор это удивляет, но стоило малявке появиться на улице, как прочие дети словно замирали, и все взоры обращались только на неё. Будто не замечая эффекта, произведённого ею, девчонка гордо шествовала к группе детворы и занимала своё законное место в самой середине.

А как естественно Дикарка вершила суд, если кто-то из детей задирался! Обычно достаточно было её сурового взгляда, чтобы бузотёр присмирел. Если же по какой-то нелепой случайности этого не хватало, в дело шли кулаки. Нет! Она не дралась! Эта крошка никогда не опускалась до банальной потасовки. Виделили ли Вы когда-нибудь, как мать-львица отвешивает тумака непослушному львёнку? Один удар — точный и сильный, но всегда справедливый, заслуженный — и наглец пристыженно сидит в сторонке, разом осознав всю полноту своей неправоты. Вот точно так поступала и моя Дикарка. Наградив забияку подзатыльником — без злости и лишних эмоций — она преспокойно возвращалась в круг детей. И ведь, что удивительно, даже ребята и девчонки намного старше признавали её авторитет.

Как-то так получилось, что и я невольно попал под влияние девочки дикарки. Стал, что называется, частью её свиты. Возможно, оттого, что дети более открыты и любопытны по природе, чем взрослые? Или неискушённым душам был интересен иностранец, прибывший из страны, о которой им ничего ровным счётом неизвестно? Как бы то ни было детвора быстро свыклась с моим присутствием рядом. Не смущаясь, продолжала свои уличные забавы: игры в прятки, перекидывание маленьких стеклянных шариков или то, что я назвал бы своеобразными «классиками» на африканский лад.

Беседы их я почти не понимал, так что дети щебетали при мне без тени стеснения. Уверен, что время от времени они подтрунивали надо мной, но я просто не мог злиться на эти ребячества, ведь рядом была она! Маленькая Дикарка, занимавшая всё моё внимание, чей смех разливался словно полноводный ручей весной на моей далёкой Родине. За этот смех я готов был выполнять роль придворного шута хоть вечно!

А вот сама девчонка не замечала ничего необычного. Я был для неё таким же приятелем, как уличные ребятишки — товарищи по шумным играм.

Моя командировка подходила уже к концу. Время от времени мне приходилось всё же возвращаться с небес на землю, то есть покидать милую сердцу Африку и ехать в холодную — даже посреди лета — Россию, чтобы предоставить очередной никому не нужный и не интересный отчёт о моей никому не интересной и ненужной «экспедиции», подписать кучу бессмысленных бумаг, встретиться с парой десятков напыщенных снобов-профессоров, прочитать парочку докладов перед восторженными дурачками-студентами, с трудом представляющими, где на карте мира эта странная Африка… В общем, сделать что-то, чтобы получить финансирование на очередную экспедицию, где я снова мог забыть обо всём и жить почти что первобытной жизнью.

До отъезда оставалось два дня. Я обошёл всех своих вновь приобретённых друзей и знакомых, выпил какое-то немыслимое количество «атайа» — зелёного чая, заваренного особым способом, безумно крепкого и сладкого с мятой, гвоздикой и имбирём по вкусу. Посетил всех «марабу» и имамов городка… «Взрослые» дела были выполнены и я с тоской наслаждался последними вечерами.

По своему обыкновению, я вышел посидеть на крыльце. Дети были уже все в сборе и играли в прятки. В отличие от тех «пряток», в которые играл когда-то я сам, в этих участники не просто прятались и ждали, пока их найдут, а периодически перебегали с места на место, осложняя задачу ведущему.

Я опустился на нижнюю ступеньку и сел, обхватив колени руками. Видимо, желая спрятаться от «воды», Дикарка подбежала, порывисто опустилась рядом и прильнула ко мне боком, пригнув голову. Для маленькой нахалки я был в тот момент не больше, чем мебель — точно так же она прижалась бы к стене дома, припаркованной машине или дереву. Главное ведь — обхитрить ведущего. Но, Боже мой, что я тогда почувствовал! Тепло маленького живого тела, юркого и гибкого, словно дикий зверёк. Запах волос, щедро смазанных местными маслами: каритэ, кокос и ещё что-то, чьё название мне так и не смогли перевести смешанный с запахом юности и самоуверенности. Безумно захотелось её обнять и уткнуться носом ей в макушку, но я вовремя опомнился и сдержался. А уже в следующее мгновение Дикарка бежала прочь с задорным смехом.

Я так и остался сидеть в одиночестве перед дверью дома. Прохожие косились на странного белого мужчину, сидящего на земле, как африканский бедняк. Кто-то здоровался и спрашивал, как дела. Впрочем, это вполне рядовой вопрос, тоже приравненный к приветствию. Вряд ли кому-то было действительно интересно, что со мной происходит. А я испытывал странную смесь чувств, где восхищение и восторг боролись с ледяным ужасом. Дикарка, сама того не желая, разбудила во мне что-то совершенно древнее, дикое. Что-то, что спало беспробудным сном и вряд ли выплыло бы наружу в других обстоятельствах. Но не стоит пугаться и приписывать мне всякие скверности, ведь ни тогда, ни позже я не допускал ни малейшей недостойной мысли по отношению к юным девочкам. Да и среди взрослых дам всегда старался вести себя как настоящий джентельмен, отдавая должное нежной половине человечества и уважая их не меньше, чем мужчин.

К тому же уже на следующий день самолёт уносил меня прочь с жаркого континента обратно домой. Я откинулся на спинку кресла, закрыл глаза и почти физически ощутил, как ещё один кусочек моей души откололся и навсегда остался в том городе, который я покидал.

Позже я много раз вспоминал Дикарку и то невероятное впечатление, которое она на меня произвела. Интересно было бы узнать, какой женщиной она стала? Всё такая же боевая, или её характер стал со временем мягче? Как сложились её отношения с мужем и свекровью? Знаю, что в Африке принято уважать старших и во всём их слушаться. Справилась ли она с такой задачей? Хочется верить, что она счастлива и добилась в жизни всего, чего хотела. А иногда я воображаю себе, что и она меня помнит и так же, как я, размышляет сейчас, где я и что со мной стало. Хотя, конечно же, это только мои фантазии.