Дикарь

Зима в тот год выдалась снежная. Фермер Пустышкин с утра до вечера расчищал дорожки, подкидывал сено козам, проверял, не замёрзли ли олени и лама. Сено он заготовил много, целый сарай, и был спокоен — скотине хватит до самой весны.

А потом заметил: убывает сено быстрее, чем положено. Сначала подумал на коз — ну, объедают, бывает. Но козы были сыты, а сено уходило. Пустышкин заглянул в сарай, походил, посмотрел. В дальнем углу, там, где стог был примят, он нашёл следы. Круглые, аккуратные, с отпечатками когтей. Заячьи.

— Ах ты, — сказал Пустышкин. — Нахлебник.

Сено зверь не столько ел, сколько портил — пачкал, ронял шерсть. Заяц, видимо, пробирался в сарай через щель в стене, которую Пустышкин всё никак не мог заделать. Зимой, когда снег замел все тропы, он нашёл здесь тёплое, сухое место и сытную еду. Ел немного, но регулярно. Пустышкин прикинул убытки и махнул рукой. Невелик урон.

— Ладно, — сказал он. — Живи. До весны.

Но через неделю заяц обнаглел. Он перестал прятаться, выходил из сарая, когда Пустышкин был рядом, и смотрел на него хитрой мордочкой с длинными ушами, будто спрашивая: «А что, сена сегодня не будет?» Василий попробовал его прогнать — заяц отбежал к забору, постоял, подождал и вернулся.

— Хитрый, — усмехнулся Пустышкин. — Знаешь, что здесь тепло.

Фермер попробовал закрыть щель. Заяц нашёл другую. Пустышкин поставил ловушку — живоловку, чтобы поймать и выпустить подальше в лес. Заяц обошёл её. Нинзя, козёл, который любил всё новое, попытался подружиться — заяц дал себя обнюхать, а потом дал такого стрекача, что Нинзя отскочил и больше не подходил.

— Дикарь, — сказал Пустышкин. — Дикарь ты, и всё тут.

Так за ним и приклеилось. Дикарь.

Пустышкин перестал с ним бороться. Утром, когда Пустышкин шёл кормить скотину, Дикарь уже сидел у сарая. Вечером, когда Василий закрывал коз, Дикарь сидел там же. Он не мешал, не пакостил перестав портить сено, только ел. Немного, но регулярно. Пустышкин подбрасывал ему сено отдельно — в угол, где он прятался, чтобы козы не затоптали.

— Вот ты какой, — говорил Пустышкин, глядя, как заяц, насторожив уши, осторожно щиплет сено. — Боишься, а приходишь. Голод не тётка.

Дикарь поднимал голову, смотрел на него секунду и снова утыкался в сено.

Егерь Асмаловский, непременно решивший посмотреть дикаря, увидев зайца, присвистнул:

— Это твой постоялец?

— Он, — вздохнул Пустышкин. — Ест, гад, сено. А поймать не могу.

— И не поймаешь, — усмехнулся егерь. — Зайцы — они хитрые. Но весной уйдёт сам. Ты не переживай.

— Я и не переживаю, — сказал Пустышкин. — Просто жалко, что ли. Холодно ему, голодно. Вот и прибился. Пачкать сено перестал, я перестал сердиться.

Зима тянулась долго. Дикарь обжился. Он уже не прятался, когда Пустышкин заходил в сарай. Заяц сидел в своём углу, жевал сено и только ушами водил. Иногда, если Василий приносил что-то особенно вкусное — морковку или капустный лист, — заяц подходил ближе, брал угощение прямо из рук и отбегал.

— Привык, — говорил Пустышкин. — Ручной, а дикарь.

В марте, когда снег начал оседать и на пригорках показалась первая трава, Дикарь изменился. Он стал реже появляться в сарае, уходил в лес, возвращался только к ночи. А потом исчез совсем. Пустышкин искал, звал, подкладывал морковку — никто не приходил. Только Нинзя, подойдя к пустому углу, понюхал сено и ушёл.

— Ушёл, — сказал Пустышкин Асмаловскому. — Сам. Как ты говорил.

— И правильно, — кивнул егерь. — Весна. Трава пошла, тепло. Ему теперь лес нужен. Своя жизнь.

Наконец Пустышкин заделал щели в сарае, убрал лишнее сено. В углу, где жил Дикарь, осталась только примятая подстилка и несколько высохших катышков. Фермер посмотрел на это место, потом взял метлу и вымел всё.

А через неделю, выходя утром на крыльцо, Пустышкин увидел на дорожке заячий след. Свежий. Вёл от леса к сараю, обогнул угол и уходил обратно. Пустышкин постоял, посмотрел, потом усмехнулся и пошёл кормить коз.

— Проведать заскочил, — сказал Пустышкин вслух. — Ну, заходи, если что. Мы всегда рады.

Фермер не ждал, что Дикарь вернётся. Но иногда, по вечерам, когда садилось солнце и тени от деревьев ложились на снег, он думал о том-о сем. Как странно устроена жизнь! Кто-то приходит, кто-то уходит.

А остаётся только память. О том, как в холодную, голодную зиму маленький дикий зверь нашёл тёплый угол и не боялся человека. Как брал морковку из рук. Как смотрел своими хитрыми глазами и будто говорил: «Я здесь не навсегда. Но сейчас — твой. Прими».

Пустышкин принимал. И отпускал. И знал, что если Дикарю станет трудно, он вернётся.