Дикое поле

Говорят, перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Вранье.

Перед смертью перед тобой пролетает только говно, в которое ты вляпался по самые уши. И почему-то именно сейчас, когда я ползу по этой чертовой пещере, зажимая кишки рукой, мне вспоминается не мама, не первая любовь и даже не тот рыжий кот, которого я в детстве сбил на велике. Мне вспоминается, как я вчера не доел армейский сухпай. Нормальный такой, с тушенкой. Выкинул, дурак.

Вот о чем думает умирающий спецназовец. О тушенке.

— Твою ж дивизию... — шепчу я, заваливаясь на бок.

Пещера как пещера. Известняк, сырость, пахнет летучей мышью и моей кровью. Много крови. Целое ведро, наверное.

Снаружи тихо. Группа ушла, я успел прикрыть. Значит, задание выполнено. Можно выдыхать. И подыхать, соответственно. План железный. Я закрываю глаза. В животе холодно и мокро. Осколок, сука, засел в печени это я уже по опыту знаю. С ранением в печень не живут. С печенью умирают красиво или не очень. У меня, судя по запаху, вариант два.

В голове начинает шуметь. То ли контузия, то ли галлюцинации. Я слышу странные звуки, не боя, и не крики, а... ветер? Шелест листьев? В Сирии, блин, листья? Серьезно?

Открываю глаза. Вместо каменного свода небо. Я щипаю себя за руку. Больно. Значит, не сон. Но пещера... куда делась пещера? Я лежу в лесу. Настоящем, мать его, лесу. Сосны, папоротник, костер рядом горит, и пахнет не смертью, а травами. Мятой, что ли?

— Охренеть, — говорю я вслух. — Точно контузия. Или кома. Или наркоз, хотя наркоза мне никто не давал.

Пытаюсь встать, но не могу. Тело не слушается. Только глаза видят то, что в принципе быть не могло.

Перед глазами горел костер, к которому подходила женщина.

Черные волосы до пояса, прямые, как смоль. Глаза синие. Не просто синие, а такие, будто в них небо налили и забыли выпить. Худая, высокая, в каком-то балахоне, который я бы даже на Хэллоуин надевать постеснялся. Но ей идет. Ей, блин, все пойдет.

Она садится на корточки напротив меня, смотрит в глаза. И я понимаю, что она на меня смотрит. И это не похоже не на глюк, и не на мираж.

— Привет, — говорю я. Голос хриплый, как у старого тракториста. — Ты из реанимации? Или я уже в раю, а ты мне положена как дополнительная опция?

Она молчит. Достает нож. Нож красивый, старый, с узорами на лезвии. Я такие в музеях видел. Она режет себе ладонь. Без сомнений, без звука боли. Просто режет, и кровь капает на землю.

— Э, — говорю я. — Ты это... самоубийство – грех. Особенно если ты ангел. Там за это, наверное, тоже штрафуют.

Она даже не смотрит на меня. Кропит кровью землю вокруг меня, шепчет что-то на языке, которого я не знаю. Гортанно, тягуче, страшно. И одновременно красиво.

Меня начинает крутить. В прямом смысле. Живот скручивает узлом, внутри все переворачивается, будто меня через мясорубку пропускают, но в обратную сторону. Я пытаюсь закричать, но не могу. Воздух застревает в глотке.

Женщина смотрит на меня, и в ее глазах... жалость? Или облегчение?

— Ты придешь, — говорит она вдруг на чистом русском. — Ты придешь, воин. Иначе и тут умрешь и нам погибель будет.

— Куда приду? — хриплю я. — В баню? В магазин? Ты скажи адрес, я на навигаторе пробью...

Она улыбается. Грустно так, устало. И протягивает руку. Кладет окровавленную ладонь мне на лоб. Холод. Обжигающий, космический холод, от которого мозг закипает. Я чувствую, как меня выворачивает наизнанку. Не желудок, а саму душу. Всю жизнь, все мысли, все страхи, все наружу, в неё, в эту женщину.

А потом наступила темнота. И последняя мысль перед тем, как провалиться в никуда: «С ума сошел... Или она. Один из нас точно. Только бы не я. Я еще пожить хотел. Тушенки поесть...»

Провал.