Диктатор: спасти Союз

Казалось бы, обычная квартира среднестатистического пенсионера из глубинки. Мебель и другие предметы интерьера в комнатах по большей части еще родом из Союза или когда-то дружественных социалистических республик, входивших в соцлагерь: здоровенная, на пол зала, стенка из ДСП, разнокалиберный хрусталь в серванте, довольно потрепанный ковер на стене и здоровенная люстра со стеклянными висюльками на потолке. На колченогом письменном столике лежали целая россыпь ярких паче с лекарствами, кружка с водой и потертый от частого использования тонометр, включенный в сеть.

Правда, кое-что все-таки выбивалось из общего ряда, если присмотреться как следует. Вот в самой глубине серванта, спрятавшись за большой хрустальной салатницей, стояла иссиня черная африканская маска из эбенового дерева. Когда-то служившая для отправления таинственных обрядов, сейчас грустно смотрела пустыми глазницами и покрывалась пылью. Рядом горкой лежала цепочка, к которой крепился металлический шильдик с длинной чередой непонятных цифр. Если посмотреть на стену, то прямо под старыми часами с кукушкой можно увидеть несколько пожелтевших от времени черно-белых фотографий в простых деревянных рамках. На одном снимке был сфотографирован крепкий мужчина в серой полевой форме, сидевший на здоровенном валуне. Он смотрел вперед и широко улыбался, показывая крупные белые зубы. Одну руку вскинул вверх, словно приветствовал фотографа, а вторую положил на автомат. На соседнем снимке вновь присутствовал тот же самый мужчина, но уже в компании товарища. Оба полностью экипированы: в рукав автоматы, на груди разгрузки с магазинами, за плечами плотные рюкзаки. Лица сосредоточенные, серьезные, ни тени улыбки. Сразу видно, что впереди их ждало серьезное задание.

– Кхе-кхе-кхе, – раздался тяжелый хрипящий кашель с дивана. – Кхе-кхе-кхе. Чертов колдун, достал все-таки…

На диване лежал изнеможденного вида мужчина. Тело, когда-то крупное с широкими плечами, выпуклой грудью и сильными руками, сейчас напоминало иссушенную песками мумию. Желтоватая пергаментная кожа туго обтягивала руки с выступившими венами, лысую голову, еще более усиливали сходство с черепом впалые щеки, и запавшие глазницы. И лишь горящие яростью глаза еще говорили о том, что это живой человек.

– Надо было тебя сразу к ногтю, а не слушать твои проклятья…

Сергей Геннадьевич Одинцов, полковник Главного разведывательного управления Генерального штаба Вооруженных сил Советского Союза, а потом и России в отставке, умирал, и знал об этом. Сначала его силы и желание жить подточил рак, медленно, но неуклонно высасывавший последние силы из когда-то сильного тела. Теперь вот, словно завершающий удар милосердия, пришла в движения пуля, десятки лет сидевшая где-то под сердцем. Маленький кусочек свинца, подарок Черного Мбаппе, ангольского шамана-людоеда, в свое время врачи так и не смогли достать, а теперь это делать уже было поздно. Рак должен был доконать его через месяц - два, а вот пуля могла оборвать его жизнь в любой момент.

– Дурак, расслабился…

В последнее время Одинцов почему-то все чаще и чаще вспоминал тот день, который перечеркнул его службу, да, по-хорошему, и всю его последующую жизнь. Ведь, после такого ранения он мог рассчитывать только на штабную или преподавательскую работу, что для него было смерти подобно. Чего скрывать, для убежденного холостяка только служба с ее бесконечными командировками по «горячим» точкам и была его настоящей жизнью. Бесконечный адреналин, всякий раз наполнявший его во время очередного прыжка с вертолета в зеленый ад джунглей или промозглый холод гор, придавали его жизни настоящий вкус и смысл. Поэтому каждое возвращение домой, в тишину пустой квартиры, в мирный город, было для полковника сродни страшной пытки, от которой хотелось лезть на стены и бросаться на людей.

И что ему было делать после ранения? Сидеть в тесном кабинете, дышать пылью и часами перебирать никому не нужные бумажки в архиве? С важным видом выступать перед курсантами военного училища, и, словно дореволюционный профессор, то и дело поправлять очки на носу? Попробовал, но не так и не смог выдержать. Не его это жизнь, просто не его.

Когда же начались сильные боли в области сердца, он, вообще, перестал думать о чем-то другом.

– Мбаппе, с…а!

Перевернувшись с одного бока на другой, он бросил невидящий взгляд на сервант и застыл с открытым ртом. Ему показалось, что маска ожила - искривленные губы расплылись в кровожадной ухмылке, в пустых глазницах загорелся огонь. В чертах деревянного лица привиделся тот шаман, что подловил его на оплошности и пустил ему пулю в спину.

– Кхе-кхе-кхе, – в этот момент его накрыл очередной приступ, и он скрючился от изматывающего кашля. – Кхе-кхе-кхе. Черный Мбаппе…

Черный Мбаппе был легендой среди бойцов Национального фронта освобождения Анголы, за руководителями которого и охотился советский спецназ. Здоровенный, под два метра ростом, он был весь покрыт жуткими ритуальными шрамами, отчего его кожа напоминала собой вспаханную землю. Уродливо вывернутые ноздри, сточенные особым образом зубы и вечно выпученные глаза делали из лица отталкивающую маску, от которой спешишь отвести взгляд. Образ настоящего лидера повстанцев дополняли просто животная жестокость и потрясающее чутье на опасность, многократно его спасавшее из, казалось, самых безнадежных ситуаций. Десятки раз правительственные войска Анголы, дружественные СССР, устраивали на него и его людей настоящую охоту с применением тысяч солдат, танков, вертолетов и самолетов, но тот всякий раз уходил, забрав с собой неизменный трофей – голову очередного зазевавшего бойца. Расставляли на него хитроумные ловушки и советские спецы, применявшие и сверхсовременные средства, и даже старинные силки, и волчьи ямы. Бесполезно, ни одна из ловушек так и не сработала на все сто процентов - Черный шаман снова и снова уходил от погони со своим трофеем.

Тогда лишь Одинцову, прозванному товарищами Первым, удалось подобраться к Мбаппе. Помня все предыдущие неудачи, полковник подготовил ловушку в ловушке. Справедливо рассудив, что при обычной операции утечка к врагу неизбежна, всю подготовку взял на себя. Никто из руководства советской группировкой, а уж тем более и правительственными войсками Анголы, предупрежден не был о его планах.

В тот день в селении, в котором предположительно скрывался Черный шаман со своими приближенными людьми, проводилась очередная операция по его поимке. Целый армейский полк ангольской армии окружил селение, десятков пять круглых хижин из деревянных кольев, обмазанных глиной. В небе висела пара вертолетов, с которых бил пулемет. Выпустив несколько очередей в разные стороны, повстанцы ломанулись во все стороны. Несколько раздолбанных джипов, на которых гроздями висели бойцы Мбаппе, рванули по полям, надеясь оторваться от погони. Сам же Черный шаман, как и всегда, исчез, словно растворился в джунглях. После тщательных поисков, которые так ничего и не дали, войска ушли.

Одинцов же остался, замаскировавшись рядом с селением. Запас воды и питья позволили ему ни о чем не беспокоиться и спокойно ждать, когда враг вылезет из своего схрона. Полковник уже давно подозревал, что Мбаппе не бегает от правительственных войск по джунглям, а с комфортом пережидает опасность в какой-нибудь хорошо обустроенной норе. Пусть ни одного подобного схрона так и не было найдено, но это не значило, что их не было, вообще. Другого объяснения регулярным таинственным исчезновением Черного шамана из ловушек просто не было.

И полковник оказался прав. Под вечер третьего дня, когда терпение Одинцова уже было на исходе, Черный Мбаппе все же вылез из своего убежища. Осторожный сукин сын, почти трое суток выжидал, пережидая опасность. На закате его узнаваемый силуэт мелькнул у одной из хижин, где его и удалось приметить. Дальнейшее было делом техники. Без своих людей и оружия шаман смог противопоставить Одинцову лишь свою звериную силу, пока благополучно не был связан.

– Черт… Сразу нужно было тебя кончить, – старик опять переживал те часы. Дышал прерывисто, с закрытыми веками, за которыми непрерывно дергались глаза. Воспоминания давно минувших дней оживали перед ним, заменяя собой реальность. – Дурак…

Вытянул костлявую руку из под одеяла и с трудом дотянулся до письменного столика. Схватил одиноко лежавшую таблетку, положил в рот и запил ее глотком воды. Сразу же накатила привычная слабость. Бокал выскользнул из руки и упал на пол.

– Дурак, просто дурак. Поговорить захотелось…

Тогда Одинцов, и правда, решил поговорить со своим знаменитым врагом. О Черном шамане ходило столько легенд, что вопросы появились сами собой. Обстановка располагала: враг пойман, и можно было перевести дух.

Полковник, закурив сигарету, начал его расспрашивать, а тот отвечать. Сидели напротив друг друга, как два старых приятеля – неспешно говорили, понимающе кивали. Мбаппе оказался точно таким же, как и он сам. Один в один, только весь покрыт шрамами и черный, как смоль. Оба всегда сторонились других, предпочитая одиночество. Перед опасностью не пасовали, а встречали ее с открытым лицом, спокойно, без дрожи. Словом, Одинцов и расслабился, решив, что встретился с таким же воином, как и он сам. Ошибся и едва не поплатился за это жизнью.

– Черт… Это же зверь, чистый зверь.

Их неспешная беседа закончилась внезапно. Здоровенный негр, только что спокойно сидел, привалившись спиной к пальме. Неспешно смолил сигарету, держа ее связанными руками. Время от времени начинал рассказывать, как ему удавалось сбежать из очередной ловушки. Полковник тут же подхватывал разговор, вспоминая новые подробности. Они были по разные стороны баррикад, но сейчас напоминали товарищей по оружию, встретившихся после долгой разлуки.

В какой-то момент Мбаппе бросился вперед, снося с дороги Одинцова. Издав нечеловеческий вопль, негр разорвал веревку на руках и снова бросился на полковника. Крепко вцепившись друг в друга, они начали кататься по земле. В ход пошли удары, тычки, укусы. Один пытался ослепить другого, выдавливая ему глаза. Другой напрягал все силы, стараясь задушить. В воздухе стояли сопение, кряхтение, жуткие возгласы. Схватка шла не на жизнь, а на смерть.

Тогда полковник все же сумел вывернуться из захвата, и стал давить на врага всей своей массой. Несмотря на всю чудовищную силу, негр начал сдавать. В глазах появился страх, весь задергался, захрипел проклятья.

– Кхе-кхе-кхе, когда же ты сдохнешь, с…а, – хрипел старик, делая руками хватательное движение. Перед глазами у него еще стояло уродливое черное лицо, шея с гигантским кадыком, в которую он вцепился мертвой хваткой. – Сдохни, тварь, сдох...

Наконец, обессиленный старик откинулся на подушку. Его лоб был густо покрыт каплями пота, тяжело поднималась грудь, хрипело дыхание.

– Когда же ты сдохнешь, тварь?

Уже и не вспомнить, сколько раз за последние дни старик прокручивал в своей голове ту схватку. Может быть сто раз, двести раз или гораздо больше. Только с каждым новым разом это становилось делать все тяжелее и тяжелее. Схватка с Черным шаманом по-настоящему оживала: обретала новые черты и подробности, появлялись незнакомые звуки и запахи. В ушах «стояли» его проклятья. И в голову начала закрадываться нехорошая мысль – а вдруг в следующий раз у него не получится победить?

– С…а.

Одинцов со вздохом поднялся с дивана и потянулся к кувшину с водой. От очередного кошмара пересохло в горле. Под ногами блестели осколки бокала и пришлось пить прямо из горла.

Напившись, закинул в рот новую таблетку. С обычной болью, сопровождавшую его болезнь, он уже свыкся, и едва ее замечал. Но вот новые приступы боли, накрывавшие его в тот момент, когда пуля начинала двигаться, терпеть уже не было никаких сил. Его так прихватывало, что начинал во весь голос орать, кроша зубы в песок. Поэтому и очередная таблетка лишней не будет.

– Точно, не будет, – кивнул старик свои мыслям, положив под язык еще один белый кругляшок. – Не будет…

Тут его взгляд остановился на зеркале, висевшем прямо напротив дивана. Некоторое время старик пристально рассматривал свое отражение. Лицо было непроницаемым, каменным, и было не понятно, что он сейчас чувствовал. Хотя, могло ли ему понравится то, что сейчас видели его глаза? Вряд ли. Ведь, из зеркала на него смотрел изнеможденный старик, былая тень самого себя, стоявший уже одной ногой в могиле.

Долго стоял и смотрел. Хмурился, скрипел зубами. Наконец, гордо вскинул голову, вытянулся по стойке смирно, словно на параде.

– Хм, как там поется… Наверх, о, товарищи, все по местам, последний парад наступает, – тихо зашептал он, едва шевеля губами. С каждым словом его голос твердел, наливался силой, уверенностью. Через мгновение Одинцов уже не шептал, не говорил, а пел по-настоящему, в полный голос. – Врагу не сдается наш гордый «Варяг», пощады никто не желает!

Резко одернув старенький свитер, он ушел в другую комнату. Оттуда стал раздаваться шум, шорохи, и продолжалось пение:

– Все вымпелы вьются, и цепи гремят, наверх якоря поднимая. Готовятся к бою орудия в ряд, на солнце зловеще сверкая!

Вскоре в межкомнатная дверь резко распахнулась и на пороге появился… офицер. Да, это был Одинцов, но в своей парадной форме, начищенных сапогах, фуражке на голове.

– И с пристани верной мы в битву идем, навстречу грозящей нам смерти. За Родину в море открытом умрем, где ждут желтолицые черти!

В такт словам грозно позвякивали золотистые ордена на его груди, словно предупреждали о былых заслугах: две золотые звезды Героя Советского союза, два ордена Красного Знамени. Рядом висели ордена и медали чужих республик, отмечая славный боевой путь советского воина - Орден Славы Демократической республики Афганистан, Орден Звезды Демократической республики Афганистан и другие.

– Да, именно так… Идем навстречу грозящей нам смерти, где ждут… чернолицые черти.

При слове «чернолицые» полковник презрительно ухмыльнулся, явно вспоминая кого-то конкретного. Правая рука с пистолетом поползла вверх и остановилась прямо напротив виска.

По глазам было видно, что старик уже все для себя решил. Он уйдет как настоящий солдат, и не будет ждать, когда окончательно сляжет и превратится в харкающий кровью неподвижный обрубок.

– Не сдается наш гордый «Варяг»...

Сейчас он был тем самым легендарным крейсером, который вышел на бой против многократно превосходящих его сил и одержал Великую победу – победу духа над плотью. И теперь пришёл его черёд повторить то, что не побоялись сделать его предки.

– Не сдается...

Окаменели черты его лица, губы превратились в две плотно сжатые полоски, сузились глаза, словно у прицела снайперской винтовки. Кожу у виска холодил металл оружия. Указательный палец правой руки застыл на спусковом крючке, осталось лишь пошевелить им, чтобы раздался выстрел, и все закончилось.

– Варя-я-яг…

В зеркале отразились его глаза, в которых плескалась бесконечность, и ни капли страха. Одинцов ничуть не боялся уходить. Пришло время, и он был готов. Жизнь прожита яркая, долгая, и под каждым ее мигом полковник был готов подписаться без всякого сожаления. Жил по-человечески, как заповедовали родители. Служил честно, без фальши, с огоньком, что подтверждали десятки медалей, орденов, грамот. Забытых и нерешенных дел за спиной не было, не о чем было сожалеть. Хотя…

– Хотя… кое-что я бы поправил, прежде чем все закончится…

Почему-то вспомнился август 91-го, когда он вернулся в столицу из очередной командировки в страну, где официально не было ни единого советского военного специалиста. Удушливо жаркий день, тошнотворно пахнущий раскаленным асфальтом, пылью и растерянностью. В ушах стоял лязг танковых гусениц, крушащих брусчатку на Красной площади, топот кирзовых сапог солдат и отрывистые приказы их командиров. Он видел, что происходило, нутром чувствовал, куда все идет, и ждал лишь приказа, чтобы действовать. Но того самого приказа не было, никакого приказа не было. Одни командиры махнули рукой, другие опустили головы, и все пошло по наклонной. Тогда он лишился страны, которой приносил приказу. В один момент от одного росчерка пера великая империя с миллионами солдат, тысячами танков, самолетов и кораблей перестала существовать. Непобежденная, преданная своими руководителями, она просто ушла в небытие, чтобы служить вечным укором. Вот об этом он сожалел…

– Ой!

Пуля под сердцем снова пришла в движение, и его скрутила резкая невыносимая боль. Приступ был особенно болезненным, и во всей видимости последним. Грудь, словно железными прутьями стянуло, не давая ни вдохнуть, ни выдохнуть. По сердцу резануло так, что совсем никакой мочи не было. Сразу же все перед глазами поплыло.

– Черт, как же больно-то.

С громким стуком выпал из ослабевшей руки пистолет. Затем рухнул на пол и сам старик. Один из солдат великой страны ушел так же, как и держава, непобежденным, неотомщенным, с истовой жаждой на реванш.

Ушел туда, откуда еще не возвращались, но он вернулся…