Диктатура мягкости.

Город Синхрония просыпался в идеальном порядке, подчиняясь беззвучной симфонии алгоритмов. Солнечный свет, лишенный жгучей агрессии, мягко рассеивался по безупречно ровным фасадам зданий, каждый угол которых составлял строгие девяносто градусов. По геометрическим улицам текли ровные потоки транспорта, не издававшие ни гула, ни клаксонов — лишь успокаивающий, монотонный гул, похожий на дыхание спящего гиганта. Гиганта, который никогда не просыпался.

Лея 23-Дельта стояла у своего рабочего терминала, ее поза была расслабленной, но собранной, плечи расправлены в соответствии с протоколом «оптимальной телесной конфигурации для продуктивности». На экране перед ней pulsировали разноцветные графики — эмоциональные паттерны Субъекта 45-Дельта. Запись его утреннего взаимодействия с коллегой в общественной столовой.

— Воспроизвести сегмент 4-7, — ее голос был ровным, приятного тембра, лишенным резких интонаций. Идеальный инструмент для работы.

На видео Субъект 45-Дельта брал питательную пасту. Его рука на микросекунду дрогнула, губы сжались в тонкую ниточку, а между бровей промелькнула едва заметная вертикальная складка. Микровыражение досады. Диссонанс 3-го уровня.

Лея не моргнув глазом продиктовала отчет, ее слова мгновенно трансформировались в текст на экране: «Субъект 45-Дельта. Зафиксирован эмоциональный диссонанс, вызванный, вероятно, задержкой получения питательных веществ. Уровень: 3. Рекомендована коррекция: дополнительный сеанс гармонизации в капсуле, повышение дозы нормирующих препаратов на 0.5% в течение трех дней. Риск эскалации: низкий».

Она не чувствовала ни жалости, ни раздражения. Она ставила диагноз и прописывала лечение, как техник чинит malfunctionирующий прибор. Эмоции были вирусом, а она — врачом, иммунологом идеального общества.

Сигнал на запястье мягко вибрировал, напоминая о завершении рабочего цикла. Лея выровняла дыхание, позволив легкому, одобренному чувству удовлетворения от выполненной задачи потечь по венам. Оно было теплым и предсказуемым, как чашка синтезированного белкового напитка.

Дорога домой была такой же стерильной, как и ее кабинет. Люди вокруг улыбались вежливыми, необязывающими улыбками, их шаги были размеренными, голоса — приглушенными. Они обменивались корректными фразами: «Я воспринимаю ваше присутствие позитивно», «Желаю вам продуктивного дня». Лея мысленно сканировала толпу, ее профессиональный взгляд автоматически отмечал стабильные паттерны. Все было в порядке. Все было гармонично.

Дверь в жилой сектор ее матери открылась беззвучно. Воздух внутри пахнет озоном и слабым ароматом антисептика. Интерьер был функциональным: минималистичная мебель, гладкие поверхности, панель управления климатом и освещением на стене.

— Приветствую, мама. Приветствую, Киан, — произнесла Лея, используя стандартное приветствие.

Ее брат, мальчик лет десяти, сидел на безупречно ровном ковре и складывал на планшете сложную геометрическую головоломку. Его лицо было сосредоточенным и спокойным.

— Приветствую, Лея, — он не оторвал взгляда от экрана.

Мать вышла из кухонной ниши, ее движения были плавными и экономичными. — Приветствую, дочь. Твой день был продуктивным?

— Да, мама. Продуктивным и гармоничным, — автоматически ответила Лея, снимая форменный жакет и вешая его на строго отведенную вешалку.

Но затем ее взгляд, отточенный годами наблюдений, уловил несоответствия. Микроскопические аномалии.

Киан, решая свою идеальную головоломку, на секунду отвлекся. Его глаза метнулись к окну, где за стеклом, нарушая безупречную геометрию, пролетела птица — редкий, почти мифический свидетель мира за пределами контролируемой среды. Его пальчик замер над планшетом, и Лея увидела в его позе не диссонанс, а... любопытство. Запретную, живую искру.

А мать... Мать расставляла на полке несколько разрешенных к хранению цифровых фолиантов. Ее пальцы скользили по гладким поверхностям устройств, но когда она коснулась одного из них, самого старого, с потускневшим корпусом, ее движение замедлилось. Не было ни вздоха, ни изменения в выражении лица. Просто пауза, настолько короткая, что ее можно было бы и не заметить. И легкое, почти невесомое прикосновение подушечки пальца к краю устройства, словно стирая невидимую пылинку. Жест, в котором было что-то неуловимо личное. Почти неразрешенное.

Лея зафиксировала эти моменты. Как специалист, она должна была бы отметить их для последующего наблюдения. Возможно, даже рекомендовать профилактическую беседу.

Но вместо этого внутри нее шевельнулось что-то другое. Не тревога диссонанса, а смутное, непонятное ожидание. Ощущение тишины, которая бывает не перед спокойствием, а перед грозой, которую еще не слышно, но уже можно почувствовать кожей.

Она отогнала это чувство, классифицировав его как профессиональную усталость. — Я просмотрю вечерние отчеты, — сообщила она, направляясь в свою комнату.

Ей требовалась тишина и порядок. Чтобы все снова встало на свои места. Чтобы внутри вновь воцарилась знакомая, безупречная пустота.

Она закрыла дверь в свою комнату, и мир сжался до идеального куба. Четыре стены, потолок, пол. Ничего лишнего. Никаких «микроскопических аномалий». Здесь царил предсказуемый порядок, и Лея позволила себе сделать первый по-настоящему глубокий вдох с момента возвращения.

Вечерние отчеты ждали ее на персональном терминале. Это была рутина, медитативная в своем постоянстве. Оценка эффективности собственных эмоциональных паттернов за день, сверка с эталонными показателями, планирование корректирующих процедур на ночь. Она была не только врачом для общества, но и самым строгим терапевтом для самой себя.

Ее пальцы привычно замерли над клавиатурой, когда взгляд упал на край экрана. Мигающий значок — напоминание о завтрашнем задании. Инвентаризация в Архиве старых слов. Приказ поступил тремя часами ранее, но она сознательно отложила его изучение, предпочтя сначала завершить текущие задачи.

Теперь она открыла файл. Сухой, официальный текст. «В связи с плановой оптимизацией информационных массивов сотруднику Лее 23-Дельта поручается провести аудит и каталогизацию единиц хранения в Секторе 7 Архивного комплекса с последующим составлением рекомендаций к деактивации».

Деактивация. Очистка. Стирание.

Она знала, что это такое, конечно же. Знания, признанные токсичными и несущими угрозу эмоциональному балансу. Слова, которые могли вызвать непредсказуемые, сильные реакции. Считалось, что даже их физические носители — древние бумажные книги, дискеты, голографические диски — несли в себе «эмоциональный резонанс», словно радиацию. Работа с ними требовала особого допуска и последующей «гигиенической обработки».

Лея никогда там не была. Необходимости не возникало. Ей было достаточно текущих, уже очищенных и систематизированных данных, с которыми она работала ежедневно, определяя границы дозволенного.

Она откинулась на спинку кресла, пытаясь вызвать в себе предписанное отношение к заданию — профессиональный интерес, чувство важности миссии по защите гармонии. Но вместо этого сквозь щель в ее безупречной броне прорвалось то самое ожидание, которое она почувствовала в гостиной. Оно было слабым, едва заметным, как далекий гул под землей.

Почему именно она? Ее навыки анализа и категоризации были, безусловно, высоки. Но были и другие специалисты. Возможно, ее безупречная репутация стала причиной. Или... испытанием?

Лея встряхнула головой, физически отгоняя поток ненужных, нерациональных мыслей. Это был диссонанс. Всего лишь реакция на новую, непривычную задачу. Не более того.

Она приняла решение — просмотреть предварительные материалы по Архиву. Не из любопытства. Из стремления к максимальной профессиональной подготовке.

Запрос в базу данных. Ответ пришел мгновенно. Списки подлежащих деактивации единиц хранения промелькнули на экране. И среди сухих, обезличенных номеров фондов мелькали порой их старые, оригинальные названия, еще не стертые окончательно из метаданных.

«Собрание текстов, условное название: «Поэзия»». «Аудиозаписи с аналоговых носителей. Категория: «Музыка» (устаревший формат)». «Визуальные изображения, созданные ручным способом. Категория: «Живопись»».

И одно название, которое заставило ее взгляд задержаться на секунду дольше, чем следовало: «Коллекция записей на биохимические темы эмоциональных состояний. Устаревшая терминология».

Биохимия эмоций. Она знала эту науку, разумеется. Но в современной, правильной интерпретации — это была нейрофизиология аффективной регуляции. А здесь... «эмоциональные состояния». Устаревшая терминология.

Ее пальцы сами потянулись к терминалу, чтобы углубить поиск, узнать больше об этой конкретной коллекции. Но она остановила себя, резко сжав кулаки. Это было не профессиональное рвение. Это было нечто иное. Нечто, что пахло пылью и чужой, забытой жизнью.

Лея выключила терминал. Экран погас, оставив комнату в мягком свете ночных ламп. Ритуал вечерней гармонизации был нарушен. Внутри не звучала привычная, умиротворяющая тишина. Внутри звучал тот самый гул. Тихий, настойчивый, тревожный.

Завтра ей предстояло спуститься в хранилище прошлого. И почему-то это ощущалось не как рабочая задача, а как путешествие в запретную, слепую зону ее собственного мира.