Дилижанс

ПАВЕЛ ДЕВЯШИН

ДИЛИЖАНС

Рассказ

«В этой тесной колымаге, трясущейся по ухабам от столицы к столице, стучат не колёса, а сердца. Голос каждого из пассажиров звенит, как колокольчики на шее коренного. И разговоры, разговоры. Споры… И нет хуже, чем упустить в них государыню-истину! Ту, что проносится мимо, пока мы спорим промеж собою о погоде».

— «Торжок», исключенное. А.Н. Радищев, 1786 г.

«А что, если и мы — в дилижансе?.. Всегда. Каждый Божий день. Одноразовая жизнь в масштабе 1000:1»

— Из размышлений А.Н. Поликарпова, 1856 г.

Проснувшись, Антон Никодимович долго не мог понять, где он находится и почему заснул сидя. Ноги ныли от неудобной позы, спина затекла. Он почесал шею — странно, что там не завелся древесный жучок.

— Доброе утро, милостивый государь!

Голос дамы звучал уверенно и бодро, как это бывает разве что в тридцать лет. Эх, молодо-зелено…

Поликарпов машинально коснулся лба, чтобы приподнять котелок, но толстые, как сардельки, пальцы скользнули по редким седым волосам. А шляпа — вот она, на бархатном сиденье. Проклятье! Старик давно не позволял себе так крепко спать. В обычной жизни он бы ни за что не уснул, даже если бы захотел. А тут… Мерное покачивание дилижанса, скрип колёс, стон рессор. А на дороге — дождь, дождь и ещё раз дождь.

Скука. От неё не спасали даже окна.

Если уж очень хочется — отодвинь занавеску и смотри сколько душе угодно. Да только что проку! Всё равно пейзаж ни к чёрту — голые стволы деревьев да каша из жёлто-багровых листьев, что ведут извечную борьбу с лужами — кто кого.

А впрочем, октябрь есть октябрь. Спорить с природой — всё равно что выражать протест, болтая ногами на виселице. И не удобно, и не ко времени.

— Доброе утро, мадемуазель, — проворчал он, с неудовольствием оглядывая её новомодный наряд: английское пальто, горностаевый палантин, шляпку, утыканную перьями. Павлиньими, что ли?

Поликарпов поймал себя на мысли, что ему невыносимо хочется выйти, пожелать даме всего наилучшего и сойти на первой же станции. Однако сейчас это было бы чистым безумием. Они выехали из столицы трое суток назад. Осталось совсем чуть-чуть.

Обычно путь из Петербурга в Москву на дилижансе занимал гораздо меньше времени — всего пару дней. Но это летом или зимой, когда дорога сносная. А сейчас… Почтовый тракт — это расхлябанное недоразумение. Дорогой его можно назвать разве что из вежливости — или после бутылки коньяка.

— Виктория Аркадьевна, — представилась дама и протянула спутнику тонкую руку.

— Очень приятно, мадемуазель, — выдавил из себя улыбку Поликарпов и дежурно поцеловал её ладонь. — Зовите меня Антон Никодимович. Отныне я ваш покорный слуга.

Он внутренне содрогнулся.
Зачем нарушать вежливую тишину — да ещё и в самом конце пути? Так славно молчали...

— Простите мою бестактность, милостивый государь, но я привыкла к разговорам. А тишина… знаете, она как штиль перед ураганом — несёт в себе предчувствие беды. Взгляните на листья на деревьях: видите? Они ждут, когда поднимется ветер и похоронит последнее, что у них осталось, — компанию сухой ветки…

Поликарпов едва заметно поморщился. В Российской империи проживает столько народу, а ему досталась дамочка, склонная к поэтическому мелодраматизму.

— Счастлив быть вашим собеседником, мадемуазель.

— Мадам. Или — госпожа Белозёрова. А лучше… просто Виктория.

— Как вам будет угодно, Виктория Аркадьевна.

Тишину нарушил свист кнута. Кучер матерно выругался, очевидно, приметив огромную лужу или яму посреди дороги. Виктория не обратила на грубость внимания.

— Я вижу, вы умеете молчать, Антон Никодимович. Это необычное качество для мужчины нашего времени. И почему большинство из вас предпочитает лить в уши сладкую патоку и распускать перья?

Поликарпов пожал плечами. Его ответ был подобен третей защите от выпада, что первым делом зубрит всякий уважающий себя фехтовальщик:

— Сам не знаю, мадам.

Виктория Аркадьевна выдержала паузу — целых пять секунд! — прежде чем продолжить:
— Простите, но мне нужно выговориться.

— Говорите, сударыня. Слушаю. Слушать — моя профессия…

На краткий миг в дилижансе воцарилась тишина.
Последний приют безмолвия.

Вскоре девушка заговорила вновь —
и более разговор не заканчивался.
До самой Москвы.

— Моя девичья фамилия — Воронцова. Я — дочь нашего военного атташе в Лондоне. Как раз возвращаюсь оттуда — ездила проведать папеньку. Вообще-то меня должен был сопровождать Серж… супруг. Однако он пал жертвой одной из нынешних напастей…

— Азиатский грипп? — не то спросил, не то констатировал Поликарпов.

— Он самый, — сказала дама. — Перед отъездом Сержа скрутила лихорадка… и я отправилась одна. К чему тащить больного за тридевять земель?

Антон Никодимович кивнул.

— Четыре дня назад я прибыла из Лондона в Петербург. На стареньком, но изящном пароходе «Буревестник». Может, слыхали?

Лицо Поликарпова не выразило ничего, но пальцы чуть дрогнули. В памяти воскресла давняя и весьма нетривиальная история. Однако вслух он, разумеется, ничего не сказал. Только поощрил даму улыбкой — мол, продолжайте, очень интересно.

— Так вот, — сверкнула глазами Виктория Аркадьевна, — по возвращению в столицу я хотела было немедленно сесть на дилижанс и ехать домой, в Москву. Однако — на счастье ли, на беду ли — встретила подругу. Анну Ивановну Стерн. И что вы думаете?

Поликарпов открыл и закрыл рот, не найдя достойной реплики на этот, весьма вероятно, риторический вопрос.

— Она, как была добрым сердечком, так и осталась! Только если в детстве тащила домой блохастых котов, то теперь занялась благотворительностью — и устроила бал-маскарад по случаю вспомоществования молоденьким девушкам. Ну… желтобилетным, понимаете?

— Конечно, мадемуазель.

— Словом, Аннет пригласила меня на бал.
— Ничего, говорит, слышать не желаю! Столь высокая гостья — а я, между прочим, из тех, к кому положено обращаться «ваше сиятельство» — станет истинной жемчужиной праздника. Умоляю, Вики, останься!

Поликарпов подкрутил пышный ус.

— И вы остались?

— А как же иначе? Дело-то благое. Видели бы вы, Антон Никодимович, этих бедняжек. Ножки тонкие, косточки утиные, глазки намалеваны…

Антон Никодимович готов был поклясться, что по описанию юные жрицы любви выглядели вполне презентабельно. Пожалуй, даже буднично — если принять во внимание род их деятельности.

Разумеется, ни к чему вступать в спор.
Пусть мадам Белозёрова думает, будто девицы страдают. Единственное, что вызвало недоумение Поликарпова: предмет её взволнованности. Неужто Виктория Аркадьевна настолько прониклась к гулящим девицам, что пустилась в откровения с первым встречным?

Мир катится в тартарары!

Обычно женщину способен взволновать только мужчина.

— Бал шёл своим чередом, и вдруг вижу — Аннет отчаянно жестикулирует, зовёт меня. Подхожу, спрашиваю: «В чём дело?» Вон там, отвечает, взгляните, ваше сиятельство, видите? Тот молодой господин в бархатной маске…

Поликарпов едва не рассмеялся.

Фух! Всё встало на места.

Ну конечно — речь о мужчине. Пожалуй, миру ещё рановато катиться в тартарары.

В эту минуту за окном дилижанса сверкнула молния. В раскате грома растворилось ворчание кучера. Слов было не разобрать, однако справедливо полагать, что сказанное ни коим образом не укладывалось в ямб или хорей. И едва ли заслуживало того, чтобы быть расслышанным.

— Аннет ужасно понравился сей молодцеватый субчик. Он так танцевал, так улыбался. Истинный Парис! И, можете себе представить, милейший Антон Никодимович, парень делал Аннет авансы — крутился вокруг, словно юла. Понимаете?

— Безусловно! Сам на его месте поступил бы точно так же…

Виктория Аркадьевна не заметила — или не пожелала заметить — иронии.

— Приятно иметь дело со знающим человеком! Ну и… Аннет обратилась с просьбой Ты, Вики, сказала она, видишь людей насквозь. Стоит ли мне отдаться на милость победителя? Или он — обыкновенный прохвост? Узнай, ради Бога!

— И что же? — спросил Антон Никодимович. — Вы узнали? Должно быть, пригласили этого джентльмена на танец?

— Именно! — сказала Виктория Аркадьевна. — Полагаю, нетрудно догадаться, что оркестр объявил «белый танец» ровно тогда, когда он был нужен. Аннет расстаралась. А джентльмен… Боже! Как он танцевал!..

Поликарпов молча смотрел в окно. Казалось, он следил не за ходом рассказа, а за вязью тонких линий, начертанных дождём на стекле.

— Нет, никакой он не Парис, — прошептала Виктория Аркадьевна, вспоминая. — А самый настоящий цыган. Так самозабвенно плясать могут лишь цыгане.

Антон Никодимович вежливо улыбнулся.

— Вы отошли от сути, сударыня.

— Ах да, простите, — виновато улыбнулась Виктория Аркадьевна. — Танец закончился, и… Вы не поверите!

— Я очень постараюсь, мадемуазель.

— После танца человек в маске исчез. Растаял, как снежный ком под июльским солнцем. Позже слуги доложили, будто видели его, покидающего дом через окно хозяйского алькова. Не правда ли — странно?

Поликарпов снова кивнул.

— Аннет предположила, что мы столкнулись с профессиональным мошенником. Хотела было обратиться в полицию, однако ничего не пропало. Странный, согласитесь, воришка. Нет… думаю, тут какая-то тайна.

Она замялась.

— Вы уж простите, Антон Никодимович, что я вывалила на вас весь этот бред. Но мне требовалось с кем-то поделиться. Знаю, у вас нет и не может быть в голове на этот счёт ни единой мысли… однако…

— Однако, — перебил Поликарпов, — я как раз наоборот — имею что сказать.

— Как?! — глаза девушки расширились. — Неужто мой рассказ… То есть…

Усы Антона Никодимовича лоснились, точно морда кота, что добрался до казённой сметаны.

— Я задам вам ровно три вопроса. А после картина произошедшего откроется, как на ладони. Если, конечно, вы этого хотите.

Виктория Аркадьевна непроизвольно вскинула ладони к груди. Её дыхание стало резким, прерывистым.

— Господи… — вырвалось у неё. — Ну, разумеется, хочу! Спрашивайте, Антон Никодимович. Я… готова.

Антон Никодимович выдержал картинную паузу.
Что поделать — он любил внимание публики.
А кто сказал, что один человек — не публика?

— Скажите, мадам, вы случайно не обменяли билет на пароход? Там, в Лондоне. Если мне не изменяет память, «Буревестник» покидает Дуврский порт 14-го числа каждого месяца.

— Откуда вы...

— Это был первый вопрос, Виктория Аркадьевна, — улыбнулся Поликарпов, не давая женщине опомниться. — А теперь прошу вас подтвердить: тот жгучий танцор-цыган за всю мелодию вальса не проронил ни слова, хотя до этого трещал сорокой. Пардон… выразимся романтичнее — пел райским соловьем. Верно?

Дама совершенно неизящно открыла рот, забыв, что дамам полагается, прежде всего и в любой ситуации, следить за красотой лица.

— Да у него словно язык отнялся… При этом Аннет рассказывала, что он расточал настолько медоточивые комплименты, что на подоконниках расцветали герани. Но… Умоляю, ответьте! Почему вам всё это известно?

— Простое предположение, Виктория Аркадьевна, — сказал Поликарпов. — А теперь последний, но совершенно необходимый вопрос: у вас в имении под Москвой есть банька, выстроенная рядом с маленьким и живописным прудиком? Ну, знаете — кувшинки, караси, прохладная водица для купаний в знойный денек.

Голос госпожи Белозёровой дрожал, будто сам превратился в листья, что за окном дилижанса цеплялись к ветвям в отчаянной схватке с дождём и ветром.

— Есть… — прошептала она. — Муж любит окунуться в эту купель после парилки. А зимой велит содержать прорубь. Нет! Я решительно не понимаю, какое это имеет значение? Что вообще вы знаете?!

Антон Никодимович смотрел в окно. Странно, что раньше он не замечал, сколь красив намокший лес. Напоминает бабушкин половик, о который вытирают ноги в сенях, оставляя на пороге калоши и сапоги. В детстве Антоша превращал это в ритуал: застывал в сенях, вдыхая сырую свежесть дождя и почти физически ощущая вкус картофельных шанег, что ждали его подле печи, рядом с крынкой парного молока.

Вынув из кармана сюртука гребень, Поликарпов причесал и без того симметричные виски. Из груди вырвался усталый вздох. Занятно, что он обратился мыслями к детству, к свету, перед тем как изречь нечто тёмное и гнилое.

— Знаете, сударыня… Три признака выдают ложную лихорадку, очень похожую на азиатский грипп: плавание в холодном пруду, перегревание в бане и страх быть разоблачённым. Особенно когда видишь на балу с множеством молоденьких дам супругу, что вернулась из Лондона раньше времени.

Он замолчал. В ответ не прозвучало ни слова. Антон Никодимович прекрасно знал, какую бурю вызывали его слова в душе обманутой женщины. Деликатность требовала тишины.

Вернув гребень на место, Поликарпов откинулся на спинку. Бац-бац-бац! Дождь бил по крыше дилижанса, словно по клавишам фортепиано. Мелодия декаданса сама собой играла в голове — мелодия увядания. Увядания лета, цивилизации и любви…

Виктория Аркадьевна не бранилась, не ёрзала на сиденье и даже не всхлипывала. Она, словно фарфоровая кукла, сидела с прямой осанкой, держа руки на коленях, и смотрела перед собой. В её глазах не было гнева, лишь понимание и усталость. Ей-Богу, спартанка.

— А что, если… — задумчиво протянула Белозёрова, и в её тоне почти не угадывалась скорбь, — что, если Серж просто соскучился? Что, если поехал меня встречать и немного увлёкся… Мужчины ведь словно дети.

Поликарпов пожал плечами, а затем, немного подумав, кивнул. Вопрос интерпретации, дескать, остаётся за вами. В уголках его глаз пролегли лучики-морщинки. Насколько всё-таки женщины лучше мужчин! Добрее, умнее и красивее. Только женщина способна до последнего видеть в заблудшей душе искру любви.

За окном дилижанса потянулись длинные тени. Где-то на горизонте сверкнули фонари московских предместий. Дождик наконец перестал, однако пейзаж погрузился в серый полумрак. Идеальный тон, чтобы скрыть истину…

Антон Никодимович закрыл глаза. Пусть всё это превратится в сон. Страшный или добрый — не важно, главное, чтобы этот сон не имел ни малейшей связи с реальностью.