Дирижабль Офелия

Пролог

В котором читатель знакомится с Картером Вейном. Ночь над Порт‑Хароном. «Офелия». Бесплодные воспоминания. Ночная встреча.

Над Порт-Хароном опускалась ночь… Чёрта с два она опускалась! — Она выползала из щелей, поднималась из сточных канав и оседала на крышах тяжёлой, маслянистой сажей. Город не спал. Город гнил заживо, и его гниение освещалось трепещущим светом газовых рожков, пробивающихся сквозь мутную пелену тумана.

«Офелия» висела у Причальной Мачты № 7 — древнего, ржавого стального исполина, вонзившегося в небо, будто кость. Корпус корабля, когда‑то небесно‑синий, а ныне цвета растёкшегося всеми цветами застарелого синяка, тихо скрипел, покачиваясь на стальных пилонах. Дирижабль над палубой, заплатанный десятками кусков разномастной ткани, глухо гудел под напором ветра. Паруса, свёрнутые по бокам, обвисли, как крылья дохлой птицы.

Сам Порт‑Харон был чудовищем, порождённым эпохой пара и отчаяния.

Над всем нависала Паутина — гигантская сеть из стальных тросов, трубопроводов, переходных мостиков и шатких гондол, где вечно сновали грузчики, контрабандисты и автоматоны. Она скрипела и дышала, как громадные лёгкие.

Воздух был почти осязаем: угар из труб тысяч печей, пряно‑кислый запах химических стоков, сладковато‑трупный дух от фабрик по переработке ворвани и вездесущий смрад нищеты.

По перепачканным маслом и мусором улицам‑уступам, вырубленным в скале, сновали рикши на трёхколёсных паровых тележках, тарахтящих и плюющихся паром. Где‑то высоко, прорезая туман, громадными китами проплывали силуэты дорогих частных аэрояхт, их иллюминаторы светились тёплым, недосягаемым золотом.

А внизу, в «Брюхе», кипела бурная, отчаянная, жадная жизнь: публичные дома, подпольные дистилляторы, торговцы сломанными деталями и сломанными судьбами.

Но если поднять голову — выше смога и копоти, — открывалось нечто совершенно иное.

Подзорные Холмы.

Они нависали над Гаванью как напоминание о том, что где‑то есть другой мир. С вершины холма уступами сбегали вниз роскошные виллы и особняки — белоснежные, с башенками и шпилями, утопающие в зелени парков. Там не было смога. Там не было кислотных дождей, разъедающих камень. Вместо тусклых, коптящих газовых рожков Гавани Подзорные Холмы были залиты мягким, ровным светом — там горели электрические огни, и воздух пах не гнилью, а прелой листвой клёнов и, возможно, дорогими духами.

Сейчас, в начале осени, клёны на Холмах уже запылали багрянцем. Вейн знал это, хотя не был там ни разу в жизни. Знал по рассказам, по открыткам, по той щемящей тоске, с которой смотришь на то, что тебе никогда не светит.

Он представил себе тамошних капитанов. Удачливых. Тех, кто поставил свои суда в тёплые эллинги до следующей весны и теперь сидит у каминов в мягких креслах, попивая глинтвейн и подсчитывая барыши уходящего сезона. Их дирижабли — не чета «Офелии» — блестят новой краской, их трюмы полны, их будущее обеспечено.

Вейн посмотрел на свою руку, сжимающую почти пустой стакан с дешёвым вином. Рука дрожала.

Он знал, что через неделю‑другую с севера задуют зимние муссоны. Небо превратится в ледяную мясорубку из ветра и грозового электричества, и в воздух поднимутся только психи и самоубийцы. Он не был уверен, к какой категории относит себя сам. Возможно, к обеим сразу. Сезон провалился. Три рейса сорвались. Один груз — партия рыбы — протух прямо в трюме, и теперь кредиторы в Гавани облизывались на его корабль, как чайки на падаль. Если он не найдёт работу до муссонов — «Офелии» конец. Эллинг Вейну не светит, камин не светит, и глинтвейн тоже. Впереди только долговая тюрьма.

В углу каюты, на полке, пылилась потрёпанная книжка стихов — пережиток другой жизни, жизни человека, который верил в ветер, звёзды и честь. Он не открывал её годами.

В своей каюте, похожей на склеп, Картер Вейн сидел за столом, привинченным к полу. Перед ним — почти пустая бутылка дешёвого вина, кислого, как его собственные мысли. Он напивался. Целенаправленно и самозабвенно.

Вот они, воспоминания, всплывали в дрожащем свете единственной лампы:

Яркая вспышка на мостике дредноута «Гиперион». Крики. Вопли, стоны умирающих. Его голос, отдающий приказ, который потом назовут ошибкой. Лицо адмирала, искажённое презрением. Не спасал себя — пытался спасти людей. Но кто поверит выжившему, когда погибла почти вся команда?

Лишь коммандер Реннер с «Ястреба» открыто спорил с трибуналом, тыча пальцем в нестыковки в показаниях. Его быстро «ушли» с повышением — в многомесячную, беспросветную разведку к «Ржавым островам», что было вежливой формой почётной ссылки. Последнее, что Вейн слышал о нём — что его корабль пропал без вести. Ещё одна душа на его совести.

Затем — бесконечное падение. Трибунал. Позор. Отставка. И наконец — покупка «Офелии» на последние гроши. Не корабль, а летучий саркофаг. Первые рейсы ещё внушали надежды, потом — долги, бегство от кредиторов. И вот эта зловонная, засасывающая гавань.

Снаружи загрохотал гром, и «Офелия» вздрогнула всем корпусом. Стекло задребезжало. Дождь усилился, застучав по иллюминатору, словно требуя впустить его внутрь — смыть эту грязь, эти грехи.

Угрызения совести — это не острые уколы. Это тяжёлая, чёрная туша, которая легла ему на грудь и медленно выдавливает из лёгких последний воздух. Он погубил не только себя. Он приковал к этому летающему гробу Кэт, Сайлеса, Молота, мальчишку Воробья. Они тоже гниют здесь, в надежде на чудо.

— А чуда не будет, — прошептал он хрипло в почтительную тишину каюты. — Только конец.

Вейн медленно поднял взгляд. Отражение в потускневшем стекле иллюминатора показало ему измождённое лицо с пустыми глазами.
— Мерзкая харя — подумал. Вейн.

Он допил остатки вина, чувствуя, как кислятина обжигает горло. И в этот самый момент, когда безнадёга достигла дна, когда даже думать о будущем стало физически больно, в дверь каюты постучали.

Четыре уверенных удара. Портовые крысюки так не стучат… Так стучит человек, который привык, что ему открывают.

— Входите уже, черт вас дери, — прохрипел он голосом, которому было плевать, кто войдёт. Ангел или дьявол. Курьер из ада или посыльный из рая. Главное, чтобы с деньгами.

Дверь открылась. В проёме, окутанная влажным туманом коридора и отсветом газовых рожков с причала, стояла она. Волосы цвета бледного льна, уложенные в строгую, но безупречную причёску, из которой намеренно выбивается одна непослушная прядь. Холодные серо-голубые глаза, которые смотрят сквозь вас. Платье делового кроя, из дорогой, чуть устаревшей ткани. Строгий жакет, перчатки. Она выглядела как тень из другого, более изящного мира, забредшая в этот портовый туман.

Глава I

Леди Элоиза Вандерлиш не стала тратить время на приветствия. Она осмотрела каюту взглядом аукциониста, оценивающего бракованный лот, и лишь потом удостоила Вейна коротким кивком.

— Пятьсот крон, капитан. Предоплата. Наличными. — Её голос был сух и точен, как удар лезвия гильотины. — И столько же — по выполнении.

Вейн, стараясь не показывать, как у него дрогнула рука со стаканом, хрипло рассмеялся.

— За такие деньги, леди, обычно покупают людей. За эти деньги я бы ещё и совесть продал, но её, к сожалению, уже конфисковали в Имперском Флоте вместе с нашивками.

— Я и покупаю, — ответила она без паузы. — Вашу лояльность. Ваше молчание. И способность этого… сооружения, — её взгляд скользнул по скрипящим переборкам, — добраться туда, куда не сунется ни один разумный капитан. Ваша… хм… совесть, — она будто взяла это слово кавычками, как пинцетом, — мне не требуется.

Она вынула из складок платья плоскую стальную пластину с гравировкой. Карта? Координаты? Вейн не понял.

— Груз уже доставлен в ваш трюм. Вы его примете, подпишете накладную и не будете задавать вопросов.

— Запрещёнка? Взрывчатка? Или то, за что Имперская Воздушная Инспекция повесит нас всех на реях, как пример для остальных?

— Может, и повесит… Но тогда, капитан, — в её глазах мелькнула та самая холодная искра, — вы хотя бы умрёте при деньгах. А не в долгах, как сейчас.

Она была права. Это било больнее любого оскорбления. Он был в долгах по уши. Кэт уже месяц покупала запчасти в кредит у сомнительных типов из Нижнего города, а Сайлес проиграл в карты последний резервный хронометр. «Офелия» держалась на честном слове и упрямстве механика.

— Что в ящике? — спросил он в последней попытке сохранить лицо.

— Надежда, — ответила она, и это прозвучало так неестественно, так фальшиво в её устах, что стало страшнее любой правды. — Надежда для одних. И конец — для других. Вам решать, на чьей вы стороне, капитан.

Она повернулась к выходу, затем остановилась.

— И ещё. Не пытайтесь его вскрыть. Это… небезопасно.

— Почему?

Она обернулась. Её лицо в тени казалось совершенно бесстрастным.

— Потому что он иногда… отзывается. Особенно по ночам. Не обращайте внимание.

И вышла, оставив в воздухе запах камфоры, металла и надвигающейся беды.

Вейн тогда не заметил. Слишком был пьян, слишком оглушён цифрами — пятьсот крон, предоплата, наличными. Но если бы он выглянул в иллюминатор, то увидел бы странную картину. Леди Вандерлиш не села в ожидавший её экипаж. Она отошла к краю причала, встала у ржавого леерного ограждения и долго смотрела вниз, в чёрную воду, где, как гнилые зубы, торчали сваи. Смотрела так, будто там, в этой маслянистой мути, можно было разглядеть ответ. Её руки, всё ещё в безупречных перчатках, мелко дрожали.

— Матушка бы гордилась, — прошептала она одними губами. — Папа бы ужаснулся.

Она простояла так минуту, может, две. Потом выпрямилась, одёрнула платье — и снова стала той самой ледяной статуей, что вошла в каюту Вейна. Только когда экипаж тронулся, она позволила себе закрыть на мгновение глаза и откинуться на спинку сиденья. Всего на миг. В этом миге уместились двадцать лет жизни, которые привели её сюда.

Вейн долго сидел неподвижно, глядя на закрытую дверь. Потом медленно поднялся и, стараясь не шататься, спустился по трапу в трюм.

Ящик стоял в самом углу, прикованный цепями к полу — её требование. Он был размером с небольшой гроб, сделан из матового металла, без видимых швов или замков. Ни клейма, ни надписи. Только едва уловимое, чуть более тёмное пятно на одной из граней, похожее на отпечаток пальца, но слишком большое для человеческой руки.

Вейн стоял перед ним, чувствуя ледяной холод, исходящий от металла даже на расстоянии двух шагов. Она не соврала. Он отзывался.

В кромешной тьме от ящика донёсся звук. Не стук. Не гул. Что-то среднее — низкая, вибрирующая нота, заставляющая зубы ныть, а стекло в фонаре тонко звенеть. И на секунду, самую короткую, Вейну показалось, что он видит сквозь непроницаемый металл — смутное, пульсирующее сияние, похожее на биение сердца. Или на сигнал бедствия.

А потом — тишина. Глухая, давящая, словно ящик вобрал в себя весь звук вокруг.

— Надежда для одних. И конец — для других.

Фраза вертелась в голове навязчивым ритмом. На чьей он стороне? Он продался за пятьсот проклятых крон. Сторона у него теперь только одна — сторона тех, кто платит. Или тех, кто в ящике.

Утро встретило Гавань привычным смогом, сквозь который солнце пробивалось тусклым, болезненным пятном. «Офелия», приняв на борт последние припасы, готовилась к отплытию.

— Капитан! — донёсся сверху голос Кэт, перекрывающий рёв поднимающего обороты парового сердечника. — Отдавай швартовы! Пора валить из этой дыры, пока за нами не пришли ребята кредиторов!

Вейн бросил последний взгляд на ящик. Тот молчал. Выжидал.

Он поднялся на палубу, где его ждали ветер, туман и новая бездна.

— Надежда, — пробормотал он, шагнув к штурвалу. — Чёрт бы побрал всю вашу надежду.

«Офелия», кряхтя всеми своими старыми суставами, отчалила от Причальной Мачты № 7 и начала набирать высоту. Внизу медленно тонул в облаках и во тьме грязный и зловонный Порт‑Харон.