Дирижёр

Репетиция проходила в штатном режиме: дирижёр ругался, музыканты язвили, а Альберт тяжело вздыхал, поскольку как бы он не любил свою профессию и музыку - эти бесконечные разборки его безумно утомляли. Он понимал, что такие взаимоотношения нормальны для любого творческого коллектива, но моральных сил почти не осталось. "Вот бы кто-нибудь смог сделать так, чтобы репетиции происходили без лишних и ненужных эмоций и в строгой дисциплине..." - мечталось ему...

Наконец-то пятичасовой ад закончился, он убрал в футляр флейту и, не торопясь, покинул здание театра. Привычным маршрутом дошёл до рюмочной. Впереди было два выходных, партию он знал назубок и мог её сыграть с закрытыми глазами даже в состоянии комы, поэтому решил, что сегодня можно дойти до состояния унылого бревна с нереализованным творческим потенциалом.

В заведении как всегда толпился разношёрстный контингент - от полуспившихся интеллигентов, до откровенно опустившихся алкашей, но Альберту было плевать. Он пришёл сюда пить, а не общаться. Как он оказался дома - вопрос уже к камерам уличного наблюдения, но автопилот его никогда не подводил.

Дома было прокурено и воняло спиртом, который он использовал для протирки механических частей флейты. Алкоголь дома Альберт принципиально не держал и не употреблял, эта привычка осталось ещё после брака, счастливого, но недолгого – жена заболела и умерла, сгорела от онкологии за месяц. После её кончины Альберт так и не захотел ни с кем сойтись, да и честно говоря, не мог: стресс вызвал эректильную дисфункцию.

Собственно, ему было на это наплевать. Почему-то, очень некстати, вспомнился один из диалогов с женой:

« - Ты не понимаешь! – орал Альберт – музыка, это в первую очередь дисциплина и труд, а потом свои личные творческие заскоки!

- Альбертик, радость моя, но музыкант – это свобода и радость, вдохновение, а оркестр – не конц-лагерь… - мягко пыталась успокоить умирающая женщина, но мужа было не остановить, алкоголь сделал своё дело…

- Дирижёр должен быть Сталиным, не меньше!

- Успокойся, родной….»

От воспоминаний на глаза навернулись слёзы. После смерти любимой супруги он полностью стал жить музыкой и работой в оркестре.

Альберт частенько представлял, как они едут коллективом на гастроли в La Scala или в Carnegy Hall – красивые, счастливые, вдохновлённые, напоминающее современные человекоподобных андроидов с идеальными пропорциями внешне, и, ангелов по духовному наполнению, как им будут аплодировать стоя, как лучшие дирижёры мира будут биться за право управлять встать за пульт перед их оркестром.

В какой-то момент таких фантазий он отчётливо услышал за спиной странный голос: «Я исполню твою мечту». Тогда Альберт резко обернулся, но, естественно, никого не увидел.

Вытерев пот со лба со вздохом облегчения, или разочарования на выдохе произнёс: «Показалось…», после чего забылся кратким и тревожным алкогольным сном. Именно поэтому музыкант дома не пил, дабы не оставаться один на один с собой и помещением, которое он ненавидел всей душой, поскольку в нём не было больше никого, кроме сорокалетнего ещё не алкаша, но уже выпивохи, с нереализованными амбициями.

Утро выдалось мало того, что мрачным из-за вчерашних обильных возлияний, так ещё и странным: Альберта срочно вызвали на общее собрание оркестра, чего за его время службы в театре ни разу не было, а это ни больше, ни меньше - двадцать лет. Быстро приведя себя, насколько это возможно, в порядок Альберт мрачно оглядел себя в зеркало: растрепанный, небритый, с благородной синевой под глазами, он напоминал побитую собаку, которая вечно недоедала и недосыпала. Махнув рукой от безысходности, Альберт отправился на работу.

Собрание действительно оказалось неординарным - внезапно скончался предыдущий дирижёр и помимо обсуждения траурных мероприятий им представили нового руководителя оркестра: это был молодой подтянутый мужчина, с очень пронзительным и слегка хитрым взглядом. Говорил он очень складно и уверенно, делая особый упор в своей речи на дисциплину и уважение между всеми участниками оркестра. У большинства речь вызывала саркастическую ухмылку.

Альберт непроизвольно внутренне сжался в комок, ему почему-то стало дико неуютно и страшно: "Видимо похмелье..."- успокаивал он сам себя. После собрания решили провести репетицию, дабы не терять время и сразу познакомиться с дирижёром, всё равно выходной был испорчен.

Жесты нового руководителя были чёткими и властными, можно сказать бескомпромиссными... Любые споры он пресекал спокойным тоном: « Обсудим после репетиции..», - причём улыбка, которая непроизвольно, а может и специально, играла в этот момент на устах дирижёра вызвала ощущение понижения температуры в зале как минимум до минус двадцати. К удивлению оркестрантов с их новым руководителям репетиция закончилась через два часа, а необходимый результат был достигнут.

После репетиции все начали расходиться в состоянии лёгкого недоумения.

Один из скрипачей подошёл к Альберту:

- Что скажешь?

- Да вроде хорош. По крайней мере, делом занимается, а не сопли по партитуре размазывает.

- А мне как-то кажется, что перебор. Мнит себя толи Караяном, то ли Мравинским.

- Гоша, ты преувеличиваешь, просто привык за пюпитром шкалик опрокидывать, пока покойный закрывал на это глаза, а теперь работать надо.

Альберт не смог удержаться от колкости в адрес когда-то очень талантливого, но нынче обленившегося и вечно бухого «скрипуна». Кстати, столь неприятная кличка прикипела к Гоше с подачи Альберта, который поймал себя после диалога с собратом по музыке на мысли, что он теперь в рюмочную ни ногой, а домой и заниматься – работать над звуком, фразой.

Ему и всему оркестру, как он считал, наконец-то повезло с руководителем. И ради такого события не то, что можно, а нужно было бросить пить. К чему он собирался призвать и остальных, но уже после концерта.

Через два дня настало время генеральной репетиции перед концертом. Дирижёр был сосредоточен и строг, но, по-прежнему вежлив. Делал короткие и сухие замечания, иногда весьма обидные и саркастические. Один из контрабасистов в ответ послал его матом. Молодой человек лишь улыбнулся, кивнул и с фразой: "Я учту Ваши пожелания…", продолжил работать с оркестром. Музыкант резко побледнел, но ничего не сказал... Его движение постепенно становились механическими и не по-человечески точными.

На шестой час репетиции люди начали возмущаться и роптать. Дирижёр оставался невозмутимым и на все окрики и возмущения отвечал неизменно: "Я учту ваши пожелания..." В этой очень вежливой и банальной фразе ощущалась сила и предупреждение, даже угроза.

Альберт сам безумно устал, но не стал возмущаться. Ему нравилось работать пусть тяжело и долго, но с этим человеком за пультом, чувствовал правильность и необходимость такой долгой репетиции... На других он не обращал внимания, полностью погрузившись в мир звуковых сочетаний и образов. В какой-то момент он просто перестал замечать время и испытывать чувство голода и усталости. Он блаженствовал от звуков вокруг, от его вклада в этот идеально выверенный музыкальный инструмент под названием оркестр. Единственное, что он успел заметить, что почему-то поднялся занавес, включился яркий свет, раздались аплодисменты. А потом музыка зазвучала с новой силой, еще прекраснее, ещё тоньше, ещё идеальнее звучала музыка... Дирижёр был прекрасен и манипулировал музыкантами как будто собственным телом, будто он...

Тут Альберт резко поднял глаза от пюпитра и посмотрел в сторону своих коллег... Ещё чуть-чуть и флейта упала бы на пол, но музыкант очень дорожил своим инструментом, поэтому удержал свою любимицу в руках. Его окружали манекены, куклы на шарнирах, к которым тянулись нити от пальцев дирижёра.

Обтянутые порванной кожей человекоподобные куклы сидящее вокруг были не его собратья по цеху, а их имитация, на которую натянули человеческий облик. Альберт попытался было вскочить и позвать на помощь, но почувствовал, что он не владеет своим телом, что теперь это даже не его тело...

Дирижёр зашевелил губами, пристально глядя на музыканта, казалось, он не издаёт ни звука, но слова были прекрасно слышны: "Ты же сам хотел дисциплины и порядка, отсутствия лишних эмоций - твоя мечта сбылась. Радуйся, я исполнил твоё желание, я даже довёл его до совершенства, почему же ты теперь хочешь уйти? мне обидно, я так для тебя старался, мне казалось ты тот, кем движет любовь к истинному искусству, но только казалось.... Я разочарован, ты такой же как и все - лицемер... Просто манекен, кукла, вообразившая себя творцом прекрасного.... Все вы лицемеры...."