Дискета 7: "Поезд №30"

Глубокая ночь укрыла Пустошь своим выцветшим пологом, и луна, похожая на тусклый, надтреснутый череп, разливала серебро по руинам. Старый забытый железнодорожный полустанок. Ветер, вечный бродяга этих мест, перебирал сухие стебли полыни, шепча им свои древние, никому не нужные тайны.

На перроне, среди вздыбленных плит, проросших бурьяном, сидела девочка. На вид — двенадцать зим, не больше. Одежонка на ней была драная, но чистая, а в руках — книга. Старая, потрепанная, с облезлым корешком. Читать девочку никто не учил, да и некому было, но это не мешало ей благоговейно перелистывать шершавые страницы, водить пальцем по картинкам. Там, под слоем пыли, жил иной мир: длинные, прекрасные змеи-поезда, люди в диковинных одеждах, что смеялись, не боясь показать зубы, города, чьи башни царапали самое небо. Она не знала, что всё это — прах, что эти города рассыпались в песок, а смех тех людей давно унесло ветром. Для неё это была не память о мертвом, а карта живого, лежащего где-то далеко, за горизонтом, куда она непременно когда-нибудь дойдет.

Рядом, на остывших за ночь рельсах, сидел старик. Ружье наперевес да фляга походная. Уже давно пустушка. Их много бродило по Пустоши — тех, кто когда-то был людьми. Этот уже не говорил, не жевал, только сидел и смотрел в одну точку, где ржавая полоса уходила в никуда. Зачем он каждый вечер тащился сюда, к этому забытому богами и людьми месту, девочка не знала. Но привыкла. Она даже дала ему имя — Дед Ку-Ку. И говорила с ним, как говорят с верным псом или с деревом, зная, что ответа не последует, но чувствуя себя не такой одинокой.

— Дед, — шептала она, переворачивая страницу. — А ты видел их? Поезда? Те, что на картинках? Говорят, они были огромные, как драконы из старых сказок, и ревели так, что у людей в груди всё обрывалось.

Дед молчал. В его выцветших глазах, похожих на два мутных камешка, ничего не отражалось — ни луна, ни девочка, ни прошлое.

— А я бы хотела прокатиться, — продолжала она, глядя на гравюру с летящим сквозь ночь составом. — Быстрее ветра. Они никого не бросали, эти поезда. Садись — и он довезет тебя до самого места. До самого дома.

Она говорила, и её голос таял в шорохе трав. Где-то вдали, за барханами битого кирпича, завывали псы, рыская в поисках падали. На горизонте полыхнуло багровым — то ли костер сталкера, то ли патруль Цитадели выжигал очередное гнездо. Ночь становилась глубже, холоднее, огромнее.

И вдруг тишину разорвал звук. Скрипучий, ржавый, будто несмазанные петли вековой двери.

— 43, — прохрипел старик.

Девочка вздрогнула, и книга чуть не выпала из рук.

— Поезд — Голос его был сухим, как пыль на перроне. — Я опоздал... на 43 года.

— Дед? — выдохнула она, боясь пошевелиться. — Ты... ты вернулся?

— Я жду поезд №30, — повторил старик, и в его глазах, в самой глубине, затеплился крошечный, испуганный огонек мысли. — Я купил билет. Домой.

Дрожащей, иссохшей рукой, похожей на птичью лапу, он полез за пазуху своей истлевшей, прожженной кислотными дождями куртки. И достал билет. Пожелтевший, ломкий, рассыпающийся по краям, но еще целый. На нем угловатым, чуждым шрифтом было выведено: «Станция Эспланадная — Станция Осетровый двор». Время отправления нельзя было разобрать.

Девочка взяла билет, осторожно, как величайшую драгоценность. Перевела взгляд с него на Деда, на пустые рельсы, уходящие в черноту.

— Деда Ку-Ку, — сказала она мягко, как говорят с больным или безумным. — Поездов больше нет. Рельсы мертвы. Никто никуда не едет.

Старик посмотрел на неё. Впервые за долгие годы его взгляд обрел фокус.

— А я всё равно буду ждать, — прошелестел он, и в этом шорохе послышалась сталь. — Если не ждать... то зачем тогда жить?

Сказав это, он исчерпал себя. Огонек в его глазах погас, лицо вновь стало маской. Он отвернулся и уставился вдаль, навсегда застыв в ожидании.

Девочка не ушла. Она просидела с ним рядом до тех пор, пока край неба не налился свинцовым рассветом. А когда первое бледное солнце Пустоши тронуло горизонт, она взяла его руку — холодную, неподвижную, пахнущую землей и тленом — и сжала в своих ладонях.

— Я тоже буду ждать, — пообещала она. — Вместе.

Так минул не один вечер. Девочка приходила на полустанок, садилась рядом с Дедом, листала книгу и рассказывала ему про поезда, которых больше нет. А он молчал, и это молчание было красноречивее любых слов. Пустошь жила своей жизнью — выли псы, пролетали вертолеты Цитадели, где-то далеко гремели взрывы. Но здесь, на забытом полустанке, время словно остановилось.

Их нашли на закате. Двое. Из тех, кого Пустошь выплевывает из своих самых темных углов — бродяги, рейдеры, шакалы, что рыщут по руинам в поисках легкой добычи. Один — тощий, с гнилыми зубами и бегающими глазками, второй — покрупнее, с обветренной рожей и самодельным тесаком за поясом.

— Гляди, Стрюч, — осклабился тощий, заметив на перроне девочку. — Опа! Девчонка! Вот и развлечение на ночь глядя.

Стрюч, тот самый, что с тесаком, сплюнул под ноги и окинул полустанок мутным взором. Увидел старика, сидящего на рельсах.

— А там кто?

— Да брось, — отмахнулся тощий. —Сдохнет вот-вот, давно уже пустой. Не ссы. Видал таких? Они и не пошевелятся, даже если резать их начнешь.

Они двинулись к перрону, и девочка увидела их слишком поздно. Вскочила, прижимая к груди книгу, попятилась, но тощий был быстрее — рванул вперед, схватил ее за руку, рванул к себе.

— Пусти! — закричала она, забилась, как дикий зверек. — Пусти, мразь!

— Ишь ты, кусается! — засмеялся тот, уворачиваясь от ее острых зубов. — Стрюч, держи ей ноги, я руки скручу!

Она брыкалась, царапалась, плевалась, но силы были слишком неравны. Стрюч навалился сверху, прижимая ее коленом к шершавым плитам перрона. Книга упала в пыль, и ветер перелистнул несколько страниц — поезда, люди в красивой одежде, башни до неба. Тощий заломил ей руки за спину, и она закричала — громко, отчаянно, на всю Пустошь. В глазах стояли слезы, в горле застыл комок ужаса.

— Дед! — выдохнула она, понимая, что это бесполезно. — Деда...

И в этот миг грянул гром.

Но то был небесный гром. То был выстрел.

Тощий, который держал её руки, вдруг дернулся, глаза его расширились от непонимания, и он мешком повалился в сторону, отбрасывая девочку. На груди его расплывалось алое пятно.

Стрюч замер, не веря своим глазам. Обернулся.

На фоне закатного неба, там, где только что сидела безжизненная Пустышка, стоял Дед. Он стоял на нетвердых ногах, вцепившись иссохшими пальцами в старое, проржавевшее ружье — двуствольный дробовик. Глаза его горели. В них не было пустоты. В них была сталь, та самая, что звучала в его голосе той ночью, когда он сказал про ожидание.

— Ты... — только и успел выдохнуть Стрюч, потянувшись за тесаком.

Второй выстрел разорвал вечернюю тишину. Заряд картечи ударил рейдеру в живот, разворотив гнилую плоть. Стрюч охнул, схватился за дыру, из которой хлестала кровь, и осел на перрон, заваливаясь набок.

Наступила тишина. Только ветер шелестел страницами упавшей книги.

Девочка смотрела на Деда широко распахнутыми глазами. Он стоял, покачиваясь, дымок вился из стволов дробовика. Потом ружье выпало из его ослабевших пальцев и с глухим стуком ударилось о землю.

— Дед! — закричала она и бросилась к нему.

Она вцепилась в него, обхватила его за тощую, дрожащую спину, прижалась лицом к его грязной куртке и разрыдалась — навзрыд, отчаянно, выплакивая весь тот ужас, что едва не случился. А он стоял. Стоял и не падал.

И вдруг она почувствовала — его рука, холодная, негнущаяся, медленно поднялась и опустилась ей на макушку. Раз. Потом еще раз. Он гладил ее по голове — неуклюже, едва ощутимо, но это было лучше любого слова в этом мире. Она подняла на него заплаканное лицо и встретила его взгляд — мутный, усталый, но еще живой. На миг ей показалось, что он хочет что-то сказать.

Но огонек в его глазах уже угасал. Рука остановилась, замерла у нее на голове, а потом безвольно упала. Взгляд потух, стал прежним — пустым, обращенным внутрь себя. Дед пошатнулся, сделал шаг назад, к рельсам, и тяжело опустился на свое привычное место. Уставился вдаль, туда, где когда-то сходились небо и земля. И застыл.

Девочка стояла рядом и смотрела на него. Потом вытерла слезы рукавом, подошла, села рядом. Взяла его холодную руку в свои ладони.

— Спасибо, Деда, — прошептала она. — Я знала. Я знала, что ты еще тут.

Рядом, на перроне, остывали тела тех, кто пришел по злую душу. Пустошь равнодушно взирала на эту сцену. Где-то далеко завыли псы, почуявшие свежую кровь.

А девочка сидела и ждала.

Сколько прошло времени с той ночи, она не знала. В Пустоши время текло иначе, вязкое, как смола. Может, минуло несколько дней. Может, луна успела смениться дважды. Она приходила каждый вечер, садилась рядом на прогретые за день рельсы, листала свою книгу и рассказывала Деду про поезда, которые видела на картинках. А он молчал, обратив невидящий взор в ту сторону, где когда-то сходились небо и земля.

А потом наступило утро, когда он не сидел на рельсах. Он лежал рядом с ними, на щебне, лицом к бледнеющим звездам. Глаза его были открыты, но теперь в них не было даже пустоты — только холодное небо. И на потрескавшихся губах застыла легкая, почти неуловимая улыбка. Улыбка человека, который наконец перестал ждать, потому что дождался.

В окоченевшей руке он всё так же сжимал свой драгоценный билет.

Девочка похоронила его тут же, у полустанка. Руками, исцарапанными о щебень, она наскребла могилу, завернула Деда в его рваную куртку и засыпала землей. Насыпала холмик, сверху положила плоский камень — чтоб не потерялось место. А билет... билет она взяла себе. Спрятала за пазуху, рядом с сердцем.

И теперь она сидит на перроне каждый вечер. Книга с картинками лежит у нее на коленях, раскрытая на той странице, где поезд мчится сквозь ночь. В одной руке она гладит шершавые страницы, в другой — сжимает пожелтевший, рассыпающийся билет на поезд №30, следующий до станции «Осетровый двор».

— Ты опоздал, — шепчет она в темноту, где воют псы и бродят тени. — Но ничего. Я подожду. Мы все когда-нибудь куда-нибудь опаздываем. А поезда... поезда никого не бросают. Они просто ждут.

И где-то очень далеко, там, где Пустошь кончается и начинается небытие, ветер доносит до неё низкий, протяжный звук. Похожий на гудок паровоза. А может, это просто ветер играет с обрывками проводов. А может, и нет.

От автора

Произведение "Дорога Рэя" в данный момент находится на стадии написания.