Дискомфорт

Сколько я себя помню, я всегда испытывал это чувство. Не тревогу, нет. Не страх. Это что-то глубже, постоянное, как шум в ушах, который только ты один слышишь. Я объясняю это так: «Это когда ты ощущаешь себя так, будто ты не в своей тарелке». А мир вокруг — это неудобный, на три размера больше, костюм из чужих ожиданий. По какой-то причине многие меня не понимают, да что там, меня вообще никто не понимает. И это не просто одиночество. Это знание, что твоя реальность — другая, с искаженной перспективой, где каждый смех — это потенциальная угроза, а каждый взгляд — оценка.

И вы знаете, это навсегда. Единственной отсрочкой от этого… дискомфорта… был Стэнли Фленори. Мы встретились в школе, когда нам было лет восемь. Он был первым, кто назвал меня не «эй, ты», а «Сэмми». Просто, по имени. Для меня, мальчика-призрака, это было равно клятве в вечной верности. Он был моим щитом, моим переводчиком в этот непонятный мир. Но потом наши пути разошлись. Вернее, его путь взмыл вверх, а мой — застрял в тени. Он стал королем школы — харизматичным, уверенным, окруженным свитой. А я остался тем самым мелким паразитом, призраком, который, как всем казалось, только тянул его на дно. Я это видел в его глазах. Сначала — снисхождение, потом — раздражение, а потом — холодную, расчетливую отстраненность.

Однажды он пригласил меня на вечеринку в какой-то большой дом на окраине Чикаго. Пригласил не с улыбкой, а с вызовом в голосе. «Покажешь, на что способен, Сэмми?» Это была ловушка, и я это знал. Но дискомфорт внутри закипел, превратившись в нечто острое и колючее. Я решил рискнуть. Взять себя в руки? Нет. Выпустить наружу то, что годами копилось внутри.

Где-то в восемь вечера я приперся туда. Воздух был густ от дыма, алкоголя и гормонов. Я прижался к удобному кожаному дивану, пытаясь стать его частью. Народу было столько, что я едва мог дышать, и я совсем не видел Стэна. Пока не увидел. Он стоял в центре комнаты на кофейном столе, как на пьедестале, и толкал речь, держа в руках бутылку. Его слова были пусты и громки, но толпа ловила каждое. Я был невидимкой. Пока не встал. Наш взгляд встретился через толпу. И что-то щелкнуло — в нем, во мне, в самой реальности.

Стэн замер, его ухмылка на миг сползла. Он указал бутылкой в мою сторону, и в наступившей тишине его голос прозвучал, как удар хлыста:

— О, и здесь же есть мой старый приятель Сэмми. Мы знакомы с пеленок. Он, конечно, оригинальный тип… — он сделал театральную паузу, — но вряд ли чего-то в жизни добьется. Вечный зритель, понимаете?

Смех, который грянул вслед, был физическим ударом. Он не просто смеялся надо мной. Он публично вскрыл мой самый главный страх и выставил его на потеху. Дискомфорт, который был моим вечным спутником, вдруг сконцентрировался, сжался в одну точку — яркую, белую, невыносимую. Мир сузился до туннеля. Звуки пропали. Я сел, но это было не смирение. Это была тихая заводка часового механизма.

Мне надоело. Надоело быть тенью, шуткой, диагнозом. Я встал и пошел в туалет — грязную каморку с разбитым зеркалом. Я уже видел ее раньше. В углу, среди хлама, лежала тяжелая свинцовая труба, холодная и обжигающе реальная в моих потных ладонях. Она была ответом. Не оружием — продолжением. Продолжением того самого дискомфорта, который теперь стал твердым и весомым.

Я выбежал обратно. Мое движение было не яростью, а странной, леденящей целеусторожденностью. Я нашел Стэнли. Он уже повернулся ко мне спиной, празднуя свою маленькую победу. И я не замахнулся. Я просто… приложил эту трубу к источнику всего моего горя. Со всего размаха. Раздался глухой, влажный стук, непохожий ни на что из кинематографа. Его тело рухнуло на стол, опрокидывая бутылки.

На секунду воцарилась шоковая тишина. Потом — крики. На меня набросились двое его прихвостней. Но что они могли сделать против пустоты, которая вдруг обрела плоть и свинец? Я раскидал их почти не глядя, удары трубы были механическими, эффективными. Кровь на рукояти была липкой и теплой.

— Кому теперь смешно? — мой голос не был криком. Он был шепотом, который перекрыл весь шум. — Вы… он… вся моя жизнь…

Я не закончил. Удар сзади, в висок, оглушил мир. Не кулак. Стеклянная дверь душевой кабины, как потом выяснилось. Темнота накрыла беззвучно.

Я очнулся в колючих кустах за домом. Во рту стоял вкус крови и рвоты. Голова раскалывалась. Рядом, на корточках, сидел незнакомый парень. Он курил, и в свете зажигалки я увидел его лицо — не выражающее ни сочувствия, ни отвращения. Спокойное, как поверхность ночного озера.

— Держись, дружище. Выглядишь хуже, чем он, — произнес он, кивнув в сторону дома, откуда доносились сирены. — Меня зовут Джереми. Я следил за тобой. За вами обоими. Думаю, нам стоит поговорить, Сэмми. — Он сделал затяжку, дым струйкой вырвался в холодный воздух. — Потому что то, что ты сделал там… это не конец. Это только начало. И у меня для тебя есть… предложение. Нам такие, как ты, нужны. Те, кто всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Именно из таких получаются лучшие инструменты.

Он протянул руку, чтобы помочь мне встать. И я, сквозь боль, через всепоглощающий дискомфорт, который теперь навсегда смешался с запахом крови и сирены, взял ее. В его глазах я не увидел осуждения. Я увидел понимание. И это было страшнее всего.

Я взял его руку. Его хватка была твердой и сухой, в ней не было жалости, только холодный расчет. Он поднял меня на ноги, как поднимают инструмент — оценивающе, проверяя на вес и баланс.

— Молодец, — сказал Джереми, его голос был ровным, без одобрения, лишь с констатацией факта. — Инстинкт выживания сработал. Правда, немного криво. Но это лечится.

Он кивнул в сторону переулка, где в темноте мерцали фары невзрачного седана. Сирены уже выли на соседней улице, голоса и шаги приближались. Но Джереми не торопился. Его спокойствие было гипнотическим, якорем в море хаоса, который я сам же и вызвал.

— Тебе больше некуда идти, Сэмми. Ты это понимаешь? — произнес он мое имя с особой интонацией, будто крестя им нового человека. — Там, — он мотнул головой к дому, — лежит твой прошлый мир. Он кончен. Полиция будет искать не какого-то Стэна. Они будут искать тебя. А кто ты для них? — Он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидел то самое отражение, которого всегда боялся: чужого, опасного, сломанного. — Ты — монстр. Безумец. Беспричинный убийца на вечеринке. Такой удобный конец для истории.

Он сделал паузу, дав мне прочувствовать всю тяжесть этих слов. Дискомфорт, мой вечный спутник, съежился, уступая место новому чувству — леденящей, кристальной ясности. Он был прав. Дороги назад не было.

— Я предлагаю тебе не спасение, — продолжал Джереми, открывая заднюю дверь седана. — Спасение для невинных. Я предлагаю тебе смысл. Ты сегодня взял трубу, потому что это был единственный язык, на котором твой мир мог заговорить с их миром. Я научу тебя говорить на этом языке безупречно. Четко. Целенаправленно. Ты всегда чувствовал себя не в своей тарелке, Сэмми, потому что твоя тарелка — не здесь. Не среди них. Она там, где правят хаос и воля. Ты не паразит. Ты хищник, который просто не знал, что им является. Иди. Сейчас выбора нет.

Я замер на мгновение, глядя в черный провал открытой двери автомобиля. За спиной нарастал шум — крики «он здесь!», лай собак, скрежет тормозов. В ушах еще стоял тот влажный стук трубы о череп. В носу — запах крови и дорогого одеколона Стэнли.

И я сделал шаг. Не от отчаяния. А от понимания.

Джереми был прав. Это был не побег. Это было заключение. Логическое завершение уравнения, которое складывалось всю мою жизнь. Дискомфорт был не болезнью. Он был компасом, который все это время указывал мне сюда — в эту темноту, к этому человеку, в эту открытую дверь. Я потратил жизнь, пытаясь втиснуться в форму, которая мне не подходила. Сегодня я не просто убил Стэнли. Я убил в себе Сэмми-призрака. Сэмми-шутку.

Осталось только то, что было под ней. Холодная, пустая, эффективная сущность, способная держать свинцовую трубу. Сэмми — это имя того мальчика, которого только что стерли с лица земли. Кто я теперь — было еще предстоит узнать.

Я вполз на заднее сиденье. Дверь захлопнулась, отсекая свет и звуки преследования. Машина тронулась с места плавно и бесшумно. Джереми на переднем пассажирском сиденье даже не оглянулся. Он смотрел вперед, на дорогу, убегающую в ночь.

— Спи, — сказал он просто. — Завтра начинается твое обучение. И, кстати... — он на секунду встретился со мной взглядом в зеркале заднего вида, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. —Забудь имя «Сэмми». Оно умерло в этих кустах вместе с твоей старой жизнью. Мы придумаем тебе новое. Добро пожаловать домой.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза и впервые в жизни не почувствовал дискомфорта. Была только тишина. И идеальная, ужасающая логика моего выбора. Сэмми был мертв. Все сходилось. Наконец-то.