Диспенсер

Диспенсер

Позвольте представиться, я – доктор Зайцев, местный психиатр, хоть и с дипломом, который иной раз кажется мне уже самому призрачным, как воспоминания о давно ушедшем лете. Живу я в Забытинске. Не подумайте, что это прямо столица мира, нет. Забытинск – это вам не просто так, пятно на карте, где поезда, как улитки в дожде, опаздывают, а автобусы, те и вовсе, видать, плюнули на расписание, ушли в астрал. Это, граждане, диагноз. Диагноз души, ежели хотите. Такая пограничная зона между Уралом и психическим болотцем, которое в интернетах нынче кличут психосферой. И если вы читали мою книжицу «Психиатрия для чайников», то поймёте, что тут не про болезни, а про самое что ни на есть житие.

Да, я доктор Зайцев, ваш покорный слуга, местный Фрейд и Адлер в одном лице. Не подумайте, что я самый умный, просто жизнь так сложилась.

А было вот что.

Сижу я, значит, как обычно себе тихонько в своем кабинете, пахнущем лекарствами и безысходностью, да слушаю забытинские истории, с которыми ко мне заболевшие приходят. Истории, скажу я вам, такие, что любой писатель-фантаст позавидует. Вот и стал я невольным хронистом всего этого цирка. Мои папки пухли от записей, больше похожих на рассказы Зощенко, чем на медкарты. Там тебе и "болезнь тоски по чужому счастью", и "синдром хронического недовольства собственным огородом", что смахивает на обсессивно-компульсивное расстройство по части урожайности. Каждый день – новый пациент, новая диковинная история, хоть садись и пиши сборник "Забытинские небылицы". Я, конечно, пытался по науке, по учебнику… Но где тут логику найти в этом городе? Ну, может, это инопланетяне, или секретный эксперимент правительства, или, какая-то аномалия пространственно-временная? Я даже пытался сопоставить даты, времена года, фазы Луны, но — ничего! Ни одна теория, даже самая безумная, не хотела приживаться на благодатной забытинской почве. Все мои попытки применить мой любимый бихевиористский подход к этим явлениям разбивались о суровую забытинскую реальность.

А началось всё, если по порядку, с Диспенсера. Да-да, с обыкновенного такого слова, которое теперь стало в нашем Забытинске именем нарицательным, почище всякого там другого.

... Единственное, что мне удалось выяснить из рассказов очевидцев, – этот самый Диспенсер словно вырос из земли. Вот прямо, как гриб после дождя, только блестящий и из металла. Первым его заметил Захарыч, наш сторож. Захарыч – мужик солидный, хоть и с пристрастием к настойкам, но в сказки вроде не верит. А тут прибегает ко мне в кабинет, прямо с площади, глаза круглые, как старые очки. Он был бледный, как человек, потерявший равновесие в космосе, и дышал тяжело.

— Доктор! Вы не поверите! Высшая сила, ей-богу!

— Захарыч, да сядьте вы, успокойтесь. Выпейте моей валерьянки, — я протягиваю ему стакан с мутноватй жидкостью, подозрительно похожей на самогон.

– Опять зелёные человечки, что ли, у тебя на огороде высадились?

— Да нет, не человечки! Хуже! Металл! Чистый, блестящий! Стоит посреди площади, где клумба была!

— Клумба? Та самая, с петуниями, что тётя Клава сажала?

— Именно! И вот вместо петуний – он! Диспенсер!

— Почему диспенсер?

— А я по-другому не знаю, как назвать! Из него такое… такое… — Захарыч задыхается от волнения. — Я ж его слышал! Ещё ночью! Гудело, как будто кто зубы электрической щёткой в соседней галактике чистил! А потом – хлоп! – и тишина. А утром – вот он!

Захарыч клялся, что обошёл его со всех сторон. Постучал – звенит. Попробовал поцарапать – не царапается. И главное, никакой тебе двери, ни тебе надписей – абсолютно чистый металл. Ничего, что указывало бы на его автономное поведение. А бабка Глаша, та вообще заявила, что ей приснился ночью огромный хромированный самовар, который сам себя начищал, а потом из него пошёл пар, и вдруг он оказался на площади. Бабка Глаша, конечно, особа известная, у нас её пророчества иной раз сбываются, но чаще они просто заставляют задуматься о бренности бытия и о том, не пора ли ей к тому самому Зайцеву, то есть ко мне, дабы исключить синдром Кандинского-Клерамбо или, на худой конец, банальную возрастную деменцию.

Уже к обеду, едва слух о Захарычевом "диспенсере" разнёсся по Забытинску, на площадь, как стая воробьёв на крошку, слетелись чиновники. Первым, конечно, прибыл лично товарищ Прокопенко, глава городского отдела по благоустройству и несанкционированным явлениям. Прокопенко – это наш местный двигатель прогресса, только движение у него почему-то всегда по кругу, словно он застрял в повторяющихся действиях невротика.

— Так-с, так-с, — Прокопенко обходил Диспенсер, делая важные записи в своём блокноте. — Объект неустановленного происхождения. Нарушение пункта 3.1.2. о порядке размещения малых архитектурных форм. Клумба уничтожена. Ущерб налицо. Тут, конечно, напрашивается акт о нецелевом использовании общественного пространства. И, возможно, о создании угрозы общественному спокойствию. А то и вовсе – о подрыве государственности! И где гарантия, что это не очередной "сюрприз" от наших соседей из Верхних Васюков, которым одним живут - как бы что-нибудь в наши клумбы подбросить?

Инженер Боровиков из ЖЭКа, мужичок сутулый и вечно озабоченный, потирал лысину.

— А как к нему канализацию подвести, Аристарх Семёнович? Если это, скажем, общественный туалет, но нового поколения? Без входа, но с выходом, так сказать? Или, может, он воду сам производит? Тогда к водопроводу надо.

— Канализацию, Боровиков! — возмутился Прокопенко. — Это вам не деревенский сортир! Это, возможно, агрегат враждебного происхождения! Он же не подчиняется законам термодинамики, как это возможно? И где гарантия, что это не машина времени, заброшенная сюда с целью дестабилизации нашего хозяйства?! Справку о соответствии ГОСТам, Боровиков! Вот что нам нужно!

— Ну, агрегат, не агрегат… а акт нужен, — заметил я, подойдя поближе. — Обследование провести. Может, он здоровью граждан вредит? А то вот Захарыч уже гудение слышал, а бабка Глаша про самовар… И если завтра вдруг прилетят гости из будущего или с марса, что мы им покажем? Акт о несанкционированной клумбе?

— Акт, доктор, это дело второе! — отрезал Прокопенко. — Сперва нужно установить правовой статус объекта. Он бесхозный? Или чей-то? Есть ли у него прописка? Разрешение на установку? Мы не можем допустить, чтобы тут стоял объект без справки из БТИ! Это вам не самодеятельность! А то каждый суслик на площади начнёт себе мавзолей строить!

Я только развёл руками. Понимал, что тут и мои «Основы психиатрии», которые у меня всегда на столе лежат, не помогут. Ну какая прописка у внеземного объекта? Это вам не "Восстановление памяти", тут всё гораздо сложнее. Между тем, по городу ползли слухи. Кто-то говорил, что это секретная установка из Москвы, чтобы следить за провинциалами. Другие – что это подарок от Альфы Центавра, которые, дескать, устали от нашей суеты и разгильдяйства и решили нам помочь. Самые смелые, подвыпив в местной забегаловке на улице Семашко, утверждали, что это "машина счастья", которая просто ждёт своего часа. А я вот думал, что это просто "великий экспериментатор", который нас, забытинских, решил на прочность проверить.

Через несколько дней Диспенсер начал подавать признаки жизни. Не так чтобы заговорил или полетел, нет. Просто из него стало что-то… выходить. Сначала – обычные, на первый взгляд, вещи. Утром, когда Захарыч обходил площадь, он обнаружил у подножия Диспенсера идеально круглый, блестящий камень. Захарыч поначалу подумал, что это какой-то хулиган подбросил. Но камень оказался тёплым и издавал легкий, мелодичный звон, если по нему постучать. Захарыч его домой унёс, положил на подоконник. И что вы думаете? На следующий день у него расцвела герань, которая не цвела уже лет десять! А Захарыч, до того сварливый, стал напевать старые песни о главном и даже пообещал покрасить соседке забор. "Словно кто-то душу ему обновил," – заметила его соседка, баба Зина.

Потом появились другие "подарки". Учительница русского языка, Евгения Петровна, обнаружила на своей скамейке томик стихов. Но не обычных, а написанных на языке, который никто в Забытинске не знал, но который, по её словам, "казался таким родным и понятным, что хотелось плакать". И что самое удивительное – после того, как она прикоснулась к этой книжке, её голос, который всегда был хрипловатым, стал чистым и звонким, как у соловья. Я бы назвал это "невербальной коммуникацией", но это было нечто большее. Евгения Петровна, некогда замкнутая, начала улыбаться и даже читать детям стихи собственного сочинения, пусть и не на том самом языке, которые она, как выяснилось, много лет писала.

Моя же практика тем временем процветала. Люд потянулся ко мне не с обычными бытовыми проблемами, а с вопросами об этих самых "подарках".

— Доктор, вот вы же психиатр, вы всё про человеческую душу знаете, — причитала тетя Клава, та самая, что петунии сажала. — Мне сегодня Диспенсер выдал… ну, выдал, не побоюсь этого слова, идеальную рассаду помидоров! Крепкие такие, листья зелёные, ни одной тли! А я ведь уже два года как бросила огородничать, руки опустились! Что это значит? Я не сошла с ума? У меня что, идеи сверхценные по части сельского хозяйства?

— Тётя Клава, — успокаивал я её, — рассада – это хорошо. Главное, чтобы не начала разговаривать с вами на инопланетном языке.

— А если начнёт? Я ж их не пойму!

Я объяснял всем, что это не галлюцинации, что Диспенсер реален, но сам, признаюсь, с трудом верил в происходящее. Прокопенко тем временем требовал отчёты о "продукции объекта".

— Доктор Зайцев, вы как лицо, имеющее отношение к науке, должны фиксировать! Классифицировать! Это что – сельскохозяйственная продукция? Или культурное достояние? А если он оружие начнёт производить? Кто будет отвечать?! Это же вам не какой-нибудь завалящий "похититель мозгов"!

— Аристарх Семёнович, а как вы собираетесь это классифицировать? Если это овощ, то в в какой графе отчётности это прописать: «Несанкционированное появление инопланетных овощей»?

— Не смешно, Зайцев! — Прокопенко краснел. — Не подрывайте авторитет власти! А ну-ка, напишите мне справку о том, что объект не является источником радиации и не нарушает санитарные нормы! А то нас потом сверху спросят: "Где справка? Почему не было справки?" И тогда никакой справки нам не хватит!

— А я где данные возьму? Я его не вскрывал!

— Ну, вы же доктор! Должны чувствовать!

Чувствовал я, что голова у меня скоро будет похожа на тот самый круглый камень Захарыча, только звенеть перестанет. Мои знания из клинической психиатрии оказались совершенно бесполезны перед лицом этой неизвестной цивилизации.

Но самое интересное началось, когда Диспенсер стал «выдавать» не предметы, а… состояния. Или, если угодно, новые, ранее неведомые качества. Однажды наш местный завхоз, Иван Степанович, человек до того унылый, что казалось, его жизнь – это одна сплошная опись инвентаря, проснулся и обнаружил, что понимает птичий язык. Он, конечно, был в шоке. Прибежал ко мне, щебечет, как сорока, с такой речевой продуктивностью, что я едва успевал записывать:

— Доктор, вы не поверите! Я слышу их! Чирикают, галдят, ругаются! Вот воробей на подоконнике сейчас на голубя матом крыл за зёрнышко!

— Иван Степанович, — я постарался сохранить спокойствие, — а вы уверены, что это не просто… ну, метафора? Может, это у вас слуховые галлюцинации, вызванные стрессом?

— Какая метафора?! Они мне про то, что Прокопенко за обедом котлету украл! Сплетники ещё те, эти птицы!

Иван Степанович стал настоящим феноменом Забытинска. Он мог предсказывать погоду по воробьиным крикам, узнавать последние новости по голубиному воркованию, а однажды даже предотвратил кражу колбасы из магазина, потому что скворец на крыше наябедничал ему о готовящемся преступлении. А ведь Иван Степанович до этого лишь мечтал о тишине и покое. Теперь же он обрел смысл жизни в птичьих пересудах. Это, по всей видимости, и был тот самый "подарок" Диспенсера – обретение смысла в чём-то совершенно неожиданном.

А вот ещё случай: наш парикмахер, Люся, всегда страдала от заниженной самооценки и считала себя посредственностью. Но однажды утром, после того как она прошла мимо Диспенсера, её стрижки стали… шедеврами. Нет, она не стала гениальным стилистом в один миг. Просто после её работы люди стали выходить из парикмахерской с таким выражением лица, словно им не просто волосы подстригли, а подарили новую жизнь. Забытинцы, до того угрюмые, вдруг начали улыбаться, глядя на своё отражение в зеркале. Кому-то её стрижка придавала уверенности, кому-то – спокойствия, а кому-то – даже способность к неожиданному танцу. Парикмахерская Люси превратилась в место паломничества, где люди записывались за месяц, чтобы просто «получить свою дозу оптимизма». Это, на мой взгляд, была своеобразная групповая психотерапия, только без моего участия. Люся, которая раньше боялась каждого клиента, теперь цвела. Диспенсер, видимо, даровал ей уверенность в себе – качество, которого ей так не хватало. Или что-то ещё, неведомое мне.

Я, доктор Зайцев, наблюдал за этим с профессиональным интересом и лёгким ужасом. Мои пациенты, некогда страдавшие от скуки и серости, теперь обретали странные, порой абсурдные, но такие человечные черты. Мои старые учебники по когнитивно-поведенческому подходу пылились на полках, а жизнь писала свои, куда более увлекательные, сценарии.

А бабка Глаша, что характерно, всё чаще стала рассуждать о Диспенсере.

— Он, Зайцев, не просто так появился. Он нам "послание" принёс. Оттуда, — она махнула куда-то в небо, — где всё по-другому. Где люди, может, и не знают, что такое справка, но точно знают, что такое совесть. "Не иначе, как они из космоса прилетели, чтобы нас, дураков, уму-разуму научить", — шептала она.

Забытинск, конечно, не стал Эдемом, не думайте. Фабрика кожевенная воняет, как и воняла, качели во дворах скрипят, как и скрипели. Товарищ Прокопенко из горадминистрации уже который день ходит по городу, пытаясь составить акт о «несанкционированном возникновении объекта внепланового назначения», а инженер Боровиков из ЖЭКа ломает голову, как бы подвести к Диспенсеру канализацию – ведь, если он тут стоит, значит, должен быть приписан к дому. "Так ведь никакой "Дракон" не справится с такой бумажной волокитой!" – подумал я однажды. Похоже, они там, наверху, до сих пор думают, что вселенная устроена по принципу "инструкции по эксплуатации"

Но лгать тут стало труднее, плакать — вольнее, а «прости» звучало без фальши. Ведь когда в твоём городе на площади стоит непонятный блестящий агрегат, а люди вокруг ведут себя то ли более честно, то ли более чудаковато, как тут не задуматься о себе?

Я задумался.

Тут шедшая навстречу Бабка Глаша, увидев меня, вдруг заговорила своим скрипучим голосом:

— Я поняла. Диспенсер-то… он души чистит. Выжимает из них всё, что наносное, чужое. Оставляет только… нутро. "Всё, что наносное, — это скверно", — будто доносились до меня слова какого-то древнего мудреца.

— Души? Удивился я. Так нас в медицинском материализму учили. Учили, что души-то и нет.

— А душа, сынок, она не материальна, но важнее всякого объекта, — заключила бабка Глаша.

— Прислали его, чтобы нас, забытинских, прочистить. Чтобы не было в нас никакого "авось" и "может быть". Чтобы душа, как лампочка, светилась.

— Кто прислал?

— А кто ж ещё? — бабка Глаша загадочно улыбнулась. — Те, кто в космосе летает, а на землю смотрят. Им, видать, надоело, что мы тут сами себя портим. Небось, там у них какой-нибудь "Институт развития отсталых цивилизаций" давно за нами наблюдает. Они, наверное, решили, что человечество достигло точки, когда пора бы уже и вмешаться. Не зря же говорят: "Зачем ждать до завтра, если можно испортить сегодня?" Вот они и решили – "нет, хватит нам всё портить!"

В тот вечер я зашёл к Боровикову. Он сидел на кухне, опустошённый, и пил чай из большой кружки.

— Доктор Зайцев, вот объясните мне, старому инженеру. Всю жизнь я водопровод чинил, трубы варил, а тут – такое! — Он махнул рукой в сторону площади. — Я ж привык к логике. Если вода течёт, значит, где-то труба. Если электричество есть, значит, провода. А тут что?

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на Диспенсер, который светился в темноте слабым, непонятным светом.

— Вы знаете, доктор, я вот на днях… прорвало у меня в подвале трубу. Да так, что всё залило. Раньше бы я матерился, звал бы своих ребят, ругался бы на ЖЭК… А тут…

Боровиков тяжело вздохнул.

— Я просто встал, взял ключ, пошёл, перекрыл воду. А потом сидел и думал: вот оно, счастье-то. Просто взял и сделал. Без криков, без нервов. И ведь что удивительно – раньше мне и в голову не приходило, что это может быть так просто. Всегда казалось, что надо скандал устроить, чтобы потом героически исправлять. А это что? Диспенсер так влияет, что ли? Он у меня трубу прорвал, чтобы я осознал, что без скандала жить можно? Это что, такая "позитивная обратная связь" от инопланетного агрегата? Или это он мне "воспитательную работу" проводит?

Он посмотрел на меня, и в его глазах, всегда полных усталости, появилась какая-то странная задумчивость.

— Я, конечно, понимаю, что это бред, доктор. Но вот чувствую я, что стал… легче. Будто кто-то груз с души снял. А Прокопенко всё про акты свои. Ну что ему тот акт даст, когда люди вокруг меняются? Когда перестают ныть, когда перестают завидовать? Ведь это же… это же… почти как мечта! Только вот трубы всё равно чинить надо. От этого никакой диспенсер не избавит. Хотя, может, и избавит? "Ведь "Сто лет тому вперёд" не зря написаны", — мелькнула у меня мысль. Кто знает… А может, он отходы перерабатывает? Не, не похоже. Скорее всего, он просто так стоит, а мы сами себя накручиваем. Помните, как Зощенко писал про "баню", где все сошли с ума от тесноты? Вот тут то же самое, только от необычности. Он будто заставляет нас быть... самими собой. А это, знаете ли, для Забытинска покруче любой трубы будет.

Время шло. Диспенсер продолжал своё загадочное существование. Он не требовал ни питания, ни ремонта, ни даже актов о его наличии. Он просто был. И Забытинск менялся. Я, доктор Зайцев, заметил, что мои пациенты стали… выздоравливать. Не от тех болезней, от которых их лечили, а от тех, что были в глубине души. Лентяи вдруг начинали работать, жадины – делиться последним, а сплетники – замолкли, потому что оказалось, что им не о чем сплетничать, когда все вокруг стали… лучше. Это было похоже на "коллективный гипноз", только наоборот – он не подавлял, а раскрывал. Я бы даже рискнул предположить, что это своего рода "общественная катарсис", которая выводит людей из невроза повседневности.

Но, как известно, любое чудо имеет свою оборотную сторону. Если все вдруг станут добрыми и честными, то что же будет с Забытинском? Бюрократия, наш Прокопенко, наш двигатель, окажется ненужной! Кому нужны будут справки, когда правда льётся рекой? А кто будет наводить порядок, когда все сами стали вести себя прилично? Это же анархия, только добрая! И как теперь отличить обычного человека от "положительного героя", если все вдруг станут таковыми?

И вот однажды приходит ко мне Прокопенко. Глаза у него потухшие, помятый весь, будто неделю не спал. Его обычная мания величия по части составления документов сменилась чем-то, что я мог бы назвать апатией чиновника.

— Доктор, мне нужен отпуск. Или, может, выпишите мне что-нибудь… успокоительное.

— Что случилось, Аристарх Семёнович? — спрашиваю.

— Да всё! Всё к чёрту! Я больше не могу!

— Что именно не можете?

— Я не могу врать! Понимаете, доктор?! Я попытался сегодня утром составить отчёт по завышенным показателям, ну, как обычно, для начальства. И меня чуть не стошнило! Я не смог! Рука не пишет! Мозг сопротивляется! Это Диспенсер! Он меня ломает! Он делает меня… честным! А я не хочу! Это же ужас, доктор! Какой из меня будет чиновник, если я не смогу врать?!

Это был парадокс. Диспенсер, делая людей лучше, разрушал привычные устои Забытинска. И хотя я, как психиатр, должен был радоваться этому, как гражданин Забытинска я понимал, что это чревато. Ведь если все перестанут врать, как мы будем жить? Как будут работать наши фабрики, если люди начнут производить только то, что действительно нужно, а не то, что по плану? Как будут проходить совещания, если никто не будет произносить пустых речей? Мои знания о социальной психологии и динамике малых групп рушились на глазах.

Прокопенко, как я узнал вскоре, всё-таки ушёл в отпуск, написав честное заявление о том, что он "не может более исполнять свои обязанности ввиду внезапно обострившейся совести". Боровиков с энтузиазмом взялся за ремонт всех труб в городе, а бабка Глаша предсказала, что скоро Диспенсер выдаст Забытинску… летающую тарелку для сбора металлолома.

А сам Диспенсер? Стоит себе, поблёскивает на солнышке. Изредка гудит странно, словно вспоминает что-то очень далёкое. И никто до сих пор не знает, что он такое, этот Диспенсер. И нужен ли ему, к примеру, профсоюз? Или, может, он просто постоял, да и улетит обратно, оставив Забытинск со своими новыми, необъяснимыми, но такими человечными «хрониками невозврата» к прежней, скучной жизни.

Но однажды, когда я обходил площадь, я заметил у основания Диспенсера что-то, чего раньше не видел. Едва заметную, выгравированную, возникшую откуда0то надпись. Мелким шрифтом, почти невидимую. Я достал свои очки, поднёс их ближе и прочёл. Надпись была на русском языке и гласила:

"УМЫВАЛЬНИК ДЛЯ ДУШИ. ПРОИЗВОДИТЕЛЬ: ВЕЛИИЙ ГУСЛЯР. ДЛЯ ВРЕМЕННОГО ИСПОЛЬЗОВАНИЯ. НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ. ВОЗВРАТИТЬ ПО АДРЕСУ."

Я остолбенел. Значит, Гусляр! Так вот откуда ноги растут! И это не просто какая-то космическая штуковина, а… умывальник! Для души! Ну, конечно. Всё сходится.

Внезапно меня будто осенило, словно что-то ударило мне в голову. Все-таки я психиатр. И, как всякий психиатр, знаю толк в проекциях и иллюзиях. Вспомнил я все эти рассказы о Великом Гусляре, которые так любил читать перед сном. Вдруг меня пронзила мысль: а что, если весь этот Забытинск, все эти чудеса, вся эта "реальность" – это не что иное, как оживший текст? Что если Диспенсер – это просто материализация одной из книг Булычёва, а мы, его жители, – персонажи, вышедшие за пределы типографской краски? И что, если моя собственная реальность, реальность доктора Зайцева, тоже начала превращаться в текст, в часть этого абсурдного, но такого живого произведения? Словно виртуальная частица порождает обычную частицу?

Я подошел к Диспенсеру. Его холодный, блестящий бок казался мне теперь не чужеродным металлом, а переплётом огромной, невычитанной книги. Я осторожно, почти трепетно, протянул руку. И, будучи всё же человеком науки, даже если наука эта касалась безумия, я взял и легонько постучал по прибору. Он загудел. Гудение нарастало, вибрируя не только в воздухе, но и где-то у меня в груди. Забытинск вокруг будто поплыл, расфокусировался. Цвета стали ярче, потом бледнее. Металлический блеск Диспенсера стал нестерпимым, словно он поглощал весь свет. А потом… потом он исчез. Просто растворился в воздухе, не оставив ни следа, ни царапины на том месте, где ещё секунду назад была клумба. Даже пыли не осталось. Эксперимент закончился.

И Забытинск… Люди остались, но стали чуть-чуть... лучше. Чуть-чуть честнее, чуть-чуть добрее. Прокопенко вернулся из отпуска, но уже не с таким рвением бросался на составление актов. Боровиков продолжал чинить трубы, но теперь с какой-то новой, философской задумчивостью. Бабка Глаша перестала пророчествовать о космосе, но продолжала по-своему мудро молчать. А я… я вернулся к своим картам, к своим историям. Но теперь я знал. Знал, что наша реальность – это штука куда более тонкая, чем кажется. Что граница между вымыслом и бытием – это всего лишь тонкая, невидимая грань, которую порой достаточно легонько постучать, чтобы она исчезла. И что чудеса в Забытинске, как и в Великом Гусляре, случаются не потому, что кто-то их прислал, а потому, что кто-то их написал. А может, и наоборот.

И в этом, пожалуй, и есть главное чудо.

Или же, как гласит древняя философия, это сама "текстовая реальность", которая материализуется, а мы, несчастные обыватели, являемся лишь персонажами этой вселенской книги бытия.