Дитя Пламенеющего Камня

Наше горло отпустит молчание,
Наша слабость растает как тень.
И наградой за ночи отчаянья
Будет вечный полярный день!

Север, воля, надежда. Страна без границ.
Снег без грязи – как долгая жизнь без вранья.
Вороньё нам не выклюет глаз из глазниц,
Потому что не водится здесь воронья.

Кто не верил в дурные пророчества,
В снег не лёг ни на миг отдохнуть,
Тем наградою за одиночество
Должен встретиться кто-нибудь!

Владимир Высоцкий

Глава первая. Разлом

Духи говорят. Духи шепчут. Речь их невнятна. Бубен гудит непрерывно, вплетая в гуд тонкое металлическое звяканье. Она кружится, кружится, кружится. Абсолютно нагая. Окруженная алыми языками пламени. И стужа бессильна. Стужа не может коснуться ее плоти. Бубен уже не гудит – грохочет. Сквозь грохот прорываются чьи-то утробные стоны и далекое звериное рычание. Кто-то кричит и плачет, будто от нестерпимой боли. Ветер свистит и воет. Два напева взлетают над плясуньей: первый – дикий, разнузданный, неистовый, лютый; второй – мерный, торжественный, ровный. Они схватываются, борются друг с другом, ни один не способен взять верх. Наконец они сливаются в невозможную какофонию. Звуки ее размягчают пространство. Оно раздвигается, обнажая недра – нутрь, укрытую, одетую угольно-черным льдом. Тьма тихонько плещет над нескончаемыми и недвижимыми льдами широкими фиолетовыми крыльями. Прищуренный глаз одинокой карминной звезды иронично смотрит вниз.

Грохот. Гром. Треск. Осколки. Нечто внезапно пробивает, пронзает с силой мощный ледяной панцирь. Нечто выходит наружу – во тьму внешнюю. Шип? Коготь? Бивень? Орудие смертельное. Орудие проницающее.

Трещина тянется от него в бесконечность, пересекает, рассекает миры и планы бытия. Там, где она пробегает, пространство-время, разламывается, раскалывается на отражающие друг друга словно в кривом зеркале потоки. Кого заденет разлом?

А плясунья все кружит, и бубен поет нежно, почти любовно. И сердце плясуньи распахивается в вечно-зимний степной простор…

Бесконечная степь застыла без единой капли тепла, будто несвежий труп. Но во всеобщей мертвенности вспыхивали временами тлеющие очаги жизни. Он знал. Он следил. Он видел. Мощные крылья легко несли его в промерзшем воздухе. И он неотрывно фиксировал происходящее внизу.

Вот тащатся неспешно овцебыки, неуязвимые для холода в своей шерстяной броне. Вот крадется по их следам свирепый убийца – гигантская росомаха. Отбить от стада детеныша –ее желанная цель. Вот небольшая группа мамонтов. Деловито разгребают бивнями снег. С этими росомаха не свяжется. Себе дороже. Росомаха вдруг начинает кружить. Новый след? Хищница быстро оставляет прежние намерения и удаляется. Гигантские лемминги – вот причина. Сейчас он увидел и их. Много. Серовато-бурой волной катятся по снегам куда-то вдаль. Ну, эта добыча полегче. В схватку они не вступят. Бегством спасаться будут. Кого-нибудь хищница да настигнет.

А это что? Выкрашенная в белый цвет коробка на гусеницах. Люди. Людишки. Их логово, которое они зовут забавным словом Фехербикавар, не так уж и далеко. Рычащая белая мерзость наверняка выбралась оттуда.

Расстояние и металл не были преградой для особого взора. Кто там? Две человеческие самки. Молодые. Сильные. Даже отсюда почувствовал он биение теплой крови в их жилах. Вкусные! Но подмороженные были бы вкуснее.

Почему всегда так тянет к людям? Это болезнь? Несомненно. Въедливый недуг. Еще и опасный. Похуже чумы. Он заразился им давно. Раньше… Раньше он даже вожделел человеческих самок. Иногда… Часто. Теперь… Теперь уже только желанная еда. Ой ли?

Вот та парочка. Что о них? Да почти ничего. Жилистые, пожалуй. Как и все людишки сейчас. В одной мяса побольше, в другой поменьше. И все. Зачем ему видеть иное? Но он видит.

Одна – высокая. Вторая – пониже. Черные волосы у обеих. Только у высокой слегка волнистые, короткие. А у той, что ниже, длинные, заплетенные во множество косичек. А еще у нее широкое и скуластое плоское лицо, нос с чуть приподнятым кончиком и довольно большой рот. Улыбается. Скалится. Эта из беглых с севера. Манси себя называют. Старое племя. Он помнит.

Высокая не такая. Из здешних. Люди вечно болтают, швыряются пустыми словами. Про подобных ей людишки и вовсе ерунду мелют: Красотка! Правильное лицо! Строгие пропорции! Красота и человеческие самки? Шелуха! Смысл только в том, что многие их самцы хотят на нее залезть.

Лжешь, старый! Снова за прежнее? Украсть длинную! Глупость! Брось!

Нет! Присмотрись повнимательней! Увидишь кое-что. Интересное.

Обе самки в черных парках. У высокой на левом рукаве раскинула крылья золотая птица. Хищная птица. Орел? Нет, турул. Опасное слово! Опасная птица! Да и не совсем птица. Он боялся турулов. В сознании тут же всплыли еще слова: Гвардия Фехербиковара. Это пустое! Глупо человеческое. У второй вся парка в металлических бляшках – звери, птицы, странные существа. Шаманка! Ненавистная! Опасайся!

Куда они? Спасаются бегством? Их смешная Крепость Белого Быка погасла, остывает. Дитя Камня убито. Еще немного и холод свое сделает. А в той стороне, куда белая мерзость ползет, только Тенген. Те, что зовут себя алеманнами. Самок используют и убьют. Хорошо бы. Трупы выбросят. Тогда он полакомится.

Нет. Не то. Пламенеющий Камень. К нему ползут. Просить, чтоб родил опять. Да, он может услышать. Но не достигнут. Нет, не достигнут. Умрут. Жаль, сожрут другие. Хотелось бы печень. Хоть бы той, длинной. А лучше обеих. Вкусная печень! Надо следить! Внимательно!

А вдруг?.. Вдруг удастся взять живьем длинную? Да, он сожрет ее. Но потом… Потом...

Эмеше неотрывно вглядывалась в дорогу. Степь не проявляла коварства, и это настораживало. Впрочем, ладно. Пока хорошо, то и хорошо. Она бросила быстрый взгляд на ушедшую в раздумья Энны. Мысли вильнули, вернулись к городу. Там еще тепло. Пока. Запас энергокристаллов велик. Только по такой холодрыге иссякнет быстро. Но сейчас они все-таки держатся. В вездеходе вроде тоже не холодно. А ей зябко. Смешно. Она ж вечно выносливостью хвасталась. Да и было чем.

– Эх, мужики-то в покое сидят! Уж их запрятали, – произнесла она вслух, перебивая нерадостные мысли.

– А тебе завидно? – с ехидцей поинтересовалась Энны.

Эмеше передернула плечами.

– Да пусть их! Мужиков и так мало. Вымрут совсем, и мы вымрем. Разве что мутируем. К этому перейдем… ну, как его?

– К партеногенезу? – уточнила Энны.

– Ага. – Эмеше кивнула.

Энны хихикнула.

– Партеногенез надежнее, – заметила она с явной подначкой.

– Старый способ веселее, – отрезала Эмеше.

– Веселее… оно – да… Только не все веселое впрок. Когда с глобальным потеплением боролись, тоже весело было. Лозунг такой классный: Прогресс одолеет все! Одолели! Мало не околели.

– Издеваться-то хватит!Ты не за партеногенез вовсе, – возмутилась Эмеше.

– Не за партеногенез, – вздохнула Энны.

И широко усмехнувшись, завела она сильным и чистым голосом:

Ветер и нежит меня, и балует,

Но слаще ветра твои поцелуи.

Слышишь? Нам травы поют серенады.

Не останавливайся! Не надо!

Эмеше тут же подхватила:

Ветер и ты!

Песня мечты

Нас вырывает из суеты

К славе степной красоты.

Два голоса слились, сплавились воедино:

Травы свои нам доверят надежды.

Ночи открывшись, сбросим одежды.

С ночью сольемся плотью нагой.

Бьется мгновений хрусталь дорогой.

Крепнет объятия узел тугой.

Ветер и ты!

Песня мечты…

– Тэ! – обрывая припев, удивленно вскрикнула Энны [1].

– Что? – встрепенулась Эмеше.

– Следят за нами! – лицо Энны сделалось злым. – Вот. Сама погляди.

Она резко взмахнула рукой. Бляшки на парке заколыхались и зазвенели, ударяясь друг о друга. И Эмеше увидела. Оно… как его назвать-то? Оно парило высоко в небе и, похоже, было громадным. Чудище. Словно стервятник. Только зарос весь густой черной шерстью. Лишь на крыльях перья – длинные, черные. А в массивном клюве… Ох! Зубы? Зубы, не зубы – пила какая-то. А глаза красные.

– Кто? Кто это? – с трудом выдавила из себя пораженная Эмеше.

Шаманка насупилась, поджала губы.

– Мы его Вестником Бедствий зовем. Не дух он, но и не зверь, не птица. Шарканям [2] сродни, а все ж другой. Древний жутко. Да-алекие времена помнит. И уж коли появился, не просто плохо будет. Очень плохо.

– Хуже, чем сейчас? – Эмеше побледнела.

– Хуже! – убежденно заявила Энны. – И вот что я тебе скажу. Я все гадала, а теперь уверена… Думаешь то, что по Дому Камня прилетело, и вправду наши милые соседи алеманны запустили? Да, Архистратег вякнула, все повторили. Официальная точка зрения! А вот демона лысого! Что-то приближается. Но что? Не ведаю.

– Так что ж ты молчала? – вскрикнула Эмеше.

У шаманки вырвался короткий смешок.

– А кто я такая? Клоунесса. Сирая да убогая. Все по полям пляшу. И против Архистратега переть? Безымянная вон помалкивает. Не верю я, будто не чует. Раз не говорит ничего, не время.

Эмеше мгновенно представила себе Безымянную. Простая невысокая и полноватая женщина лет сорока. Это на вид. Сколько ей годков, одна степь знает. Почему Безымянная? Духи ей имя иметь запретили. Вообще-то она когда говорит, Архистратег рта раскрыть не смеет, хотя эта-то, кажется, смеет абсолютно все. Верно, стало быть. Не время.

Энны на секунду прикрыла глаза, а затем зло прошипела:

– Вот же привязался проклятый!

– Кто? – не поняла Эмеше.

Шаманка вновь взмахнула рукой. Вестник по-прежнему парил над ними, то опускаясь пониже, то взмывая вверх. Эмеше почудилось, будто она ощутила его острый колючий взгляд.

– Красивые мы, полюбились ему, – натужно пошутила женщина, пытаясь смехом остановить холодок, медленно ползущий вдоль позвоночника.

– Не шути так! – мотнула головой шаманка. – Он ворует женщин. И не только для еды.

– Ох! – невольно вырвалось у Эмеше.

– Смотри! – вскрикнула Энны.

Вестник внезапно заложил лихой вираж, рванул куда-то в сторону и мгновенно умчался прочь.

Длинная чувствует. Боится. Хорошо!

Он впился взглядом в намеченную жертву. Шаманка… она видит. И пусть! Пусть тоже боится. Он унес бы и ее. Нехороша? И что? Сгодится и она. Охолонь, старый! Шаманка опасна. Слишком опасна. Убить! Выклевать печень!

Восходящий воздушный поток вознес его выше. Он представил, как клюв раздирает мягкую плоть. О-о-о! Наслаждение!

Клех! Хлесткий удар невидимой плети! Сила! Она неуклюже шевельнулась, внезапно смешав все тонкие эфирные токи. Неужто? Идут? Да! Они уже идут! Близко. Совсем близко. Ближе, чем хотелось бы. Он слышит их поступь. Тяжкую поступь Севера. Скрыться! Следить издали! Прочь! Прочь!

Внезапный укол в сердце. Эмеше непроизвольно схватилась за грудь, зашипев, как закипающий чайник.

– Что случилось? – встревоженно спросила Энны.

– Чтоб у меня да с сердцем не то… – с трудом процедила сквозь зубы Эмеше.

Шаманка лающе закашлялась, потом выдохнула:

– Нормально у тебя с сердцем. И со мной нормально все. Это со степью проблемы. Вон! Погляди!

На севере стремительно набухало облако тьмы. Яркие серебристые вспышки непрерывно пронизывали его громоздкую черную тушу. Хоть до облака и было далеко, грохочущие, рокочущие раскаты, ежесекундно сопровождавшие всполохи, докатывались и сюда.

– Что? Гроза? – растерянно спросила Эмеше, скорее у себя самой, нежели у подруги.

Но подруга откликнулась.

– Не гроза. Духи играют. Много духов.

Побитым псом взвыл, завизжал ветер. Буран сорвался с небесных высот мгновенно. Снежная муть проглотила вездеход, будто крошечный ломтик хлеба. Видимость упала до нуля. Следом за взбесившимся снегом на женщин рухнула тьма.

Энны тут же извлекла из небольшой сумки кристалл, издали походивший на алмаз. Кристалл неярко засветился, кое-как разогнав воцарившийся в кабине мрак. Эмеше тихонько ойкнула.

– Что? – устало спросила шаманка.

Эмеше тут же сунула ей под нос руку. На запястье красовался внушительный компас на толстом кожаном ремешке.

– Он же заговоренный! – чуть не плача, вскрикнула она.

Стрелка компаса бешено крутилась противосолонь. Прибор отказал окончательно и бесповоротно.

– Сейчас духи придут, – обреченно сказала Энны. – Чую я их. Близко уже. Хумпорхсупы [3]. Половинные. Большая стая собралась. Они и в наших лесах злыми были. А уж как беженцами сделались, вовсе озверели. В машину не пробьются. Но кровь нам попортят изрядно.

– Его ж от нечисти особо защищали, – прошептала Эмеше, остановившимся взглядом уставившись на компас.

Пару минут шаманка тоже глядела на злосчастный прибор.

– Не рассчитали, видно, – с расстановкой проговорила она. – А не рассчитали потому… Ах ты ж… Половинные мешаются тут. А мы и не поймем. Когда его заговаривали, на что рассчитывали, на кого? На свою нечисть знакомую. Да вон на хумпорхсупов тех же. Другое идет что-то. Иное совсем. Компас-то и не выдержал.

Она чуть помолчала и присовокупила:

– Такая хорошая идея была – пробраться к камню тишком да молчком, а не выгорело.

Эмеше погладила компас, словно больное животное.

– Помощь нам нужна. Не выберемся.

– По-о-омощь, – протянула с непонятной интонацией Энны. – Помощь, да, нужна. Даже очень. Но такая вот штука… Нет у нас тут друзей. Никаких. А врагов… Мно-о-ого их. Доверять никому нельзя. И обратно не повернешь уже. Сами пробиваться будем.

Вездеход прополз еще метров двести и резко остановился. С жалобным стоном Эмеше снова схватилась за грудь. Спазм согнул в дугу, скрутил тщетно пытающуюся восстановить дыхание Энны.

– Мамочки, мамочки! Пополам же рвет! – шептала Эмеше посиневшими губами.

Глаза закрылись сами собой. На какое-то мгновение она увидела себя же в кабине вездехода, увидела уводящей машину прочь, в буран. Подруга с каменным лицом и плотно сжатыми губами скованно застыла рядом с ней, так уверенно правящей вездеходом.

Раненым зверьком забилась, затрепыхалась мысль: Я? Не я? Энны? Не Энны? Другие… Мы, но другие…

Плясунья кружилась с плотно сомкнутыми веками. Бубен устало стонал об остроте взоров, проницающих межмирную тьму. И зажглось видение. Видение. Два вездехода ползли по краям разлома. В каждом из них – Эмеше Керекеш и Энны Фараго.

Энны тихонько запела что-то без слов, поглаживая подругу по волосам. Эмеше со всхлипом выпрямилась.

– Отпустило! Едем.

Проламываясь сквозь буран, вездеход провалился в облако духов. Гортанные голоса громко и возбужденно заговорили, заголосили на неведомом языке. Внезапно подруги совершенно отчетливо увидели говорунов. Будто не в машине таились, а на открытый воздух выбрались.

– Не половинные это. Не знаю таких, – забормотала изумленно Энны.

Эмеше глазам не верила. Нет, не разбиралась она в духах. Но эти… Без объяснений ясно: чужие. Огромные. Выше человеческого роста. Гораздо выше. Энны вечно говорит про всяких длинных: с сосну ростом. Да тут и не скажешь иначе. Ох, где те сосны? Да уж… Сосен нет, твари есть. Тощие совсем, вроде как некормленые. Руки-ноги тонкие, длинные. Вновь словечки Аники вылезли: худой, как игла тонкая. Тела в черной шерсти свалявшейся. Головы остроконечные. У кого-то этих голов целых две, а то и вовсе три. А глазок-то у всех по три. Рты прямо жабьи. Зубищи острые. На руках то ли ногти по полметра, то ли когти. Скрежет противный. Ногти-когти по бортам машины скребут.

– Эх! Сердце мое кровью наполнилось! Желчь сейчас наружу выльется! – гаркнул кто-то басовито.

Вылетел из бурана черный жеребец. Заржал яро, взвизгнул. Ударил передними копытами, лягнул задними. Расшвырял трехглазых. Рассеялись они, разбежались. А жеребец остановился прямо напротив машины, и голова его сделалась головой немолодого мужчины.

– Это ты, Комполэн [4]? – змеей прошипела Энны.

Пришелец пропел в ответ:

Ты меня не благодарила,

В полночь мне двери не отворила,

Только корила да костерила,

После во гневе и вовсе отбрила.

К губам Энны пристыла ледяная улыбка.

– Верно ты все понимаешь. Вот и иди своей дорогой, а то сердце мое сердится. И сильно.

Пришелец скроил обиженную мину.

– А что я злодеев прогнал совсем ничего не значит?

– Борьба за еду. Не больше.

Пришелец тут же откликнулся:

Злая ты и грустная,

Но такая вкусная!

– Сердце ты мне колешь. Что надо?

– Вот и до дела дошли наконец. Помочь хочу. Компас сломался. В буране все стороны света перепутались. А я до места доведу. Совершенно бесплатно.

Энны так и хлестнула собеседника взглядом.

– Доведешь. До места, где сожрать сподручнее. Убирайся, Комполэн! Подобру-поздорову убирайся! Я может и не самая сильная шаманка, но тебя отучить к нам соваться силенок хватит.

Да что же это такое? Зачем она?.. Не надо.

– Аника! Постой! Нам же помощь нужна!

Дух взглянул на нее так, словно только сейчас и заметил. Потом в глазах замерцало что-то. Что? Не понять.

– Вот. Подруга твоя разумней, – обратился он к Энны с легкой насмешкой в голосе.

Та резко повернулась к спутнице.

– Меши! Он же людоед! Понимаешь? Лю-до-ед. Эти, которых прогнал, по своей дури в машину ломились, а он хитростью взять хочет. – И вновь оборотилась к духу. – Убирайся, Комполэн! Не дам тебе ее обморочить!

Глаза духа ало сверкнули.

– Я уйду. Только ты не раз о том пожалеешь. А поздно будет.

Стук копыт затих в буране. Почему никогда не получается сказать, так чтоб поняли? Услышали чтоб? Он же не хотел зла. Но кто Анику разубедит?

Ей стало больно, но она продолжала плясать. Неверный путь, а не прервать сейчас. Что на другом?

Жуткий грохот ударил по ушам. Звяканье, звон. Будто на пол уронили тяжелый старинный шкаф с посудой.

– Ба-а-абы! – проскрипел, прохрипел мерзкий злой голос.

– Еда! – радостно взвизгнул другой.

– Убивать! Убивать баб! – рявкнул третий. – Извести проклятое семя!

Коробка вездехода сделалась прозрачной, словно стеклянная. В снежных вихрях, гнилостно светясь, кружили странные и страшные существа. Человеческие торсы и головы, а дальше – нечто вроде высохших стеблей. Лица пожилых мужчин. Только искаженные немыслимыми гримасами. Духи вращали глазами, разевали рты, выставляя на показ волчьи клыки, длиннющие языки вываливали.

– Вылазьте бабы! Все одно достанем! Вытащим! – хором выли они.

– Мось-нэ! Мось-нэ! [5] – взревел кто-то густым басом, перекрывая этот вой.

Духи моментально позакрывали пасти и разлетелись кто куда. Сквозь мрак по воздуху, словно по земле, двигалось странное существо. Вроде бы человек. Тоже мужик. Потрепанный изрядно, но крепкий. Вот только ноги… Нет, ноги-то на месте. Не как у хумпорхсупов. А не человечьи – одна лосиная, другая – лошадиная. Глаза у пришельца неярко светились. Хищник. Ни дать ни взять – волчара.

У Энны глаза разгорелись не хуже, поярче даже.

– Комполэн! – зло бросила она.

– Мось-нэ! – вновь возопил пришелец.

– Чего тебе, Комполэн? Говори и проваливай! Отгоню ведь!

Ай, подруга! Взрыкнула – куда тому чудищу! – промелькнуло в голове у Эмеше.

А Комполэн не смутился ничуть.

– Пусть твоя дорога будет светлой, Мось-нэ! Крикуны эти пальцев своих сосчитать не могут, а туда же. Не слушай их!

– Тебя, стало быть, слушать? – шаманка выразительно хмыкнула.

– А и не худо бы, – отпарировал Комполэн. – Знаю, куда собрались. И знаю, что дороги не найти вам нынче. А я покажу.

Энны хмыкнула еще скептичнее.

– А ты не такой же людоед, как половинные? Иль я попутала чего?

Комполэн громогласно и гулко расхохотался.

– И людоед, и бабоед. Да только времена уж больно худые настали. Тут бы выжить. Мы с твоим народом рядышком существовали. И долгонько. А с теми, кто по нашим следам идет-рыщет, поживу ищет, – никогда. Север идет-наступает, Мось-нэ. Вместе держаться надо. Выживем, снова один другого есть будем, а нынче нельзя, никак нельзя. Так примешь помощь?

– В вездеход не впущу! – нехорошо усмехнулась шаманка.

– А я и не прошу. Из твоей коробчонки путь несподручно указывать. Так что сами там сидите. Так что скажешь-ответишь?

– Веди, проводник! – твердо припечатала шаманка.

– За мной! – Комполэн развернулся и зашагал прочь.

Вездеход зафырчал и пополз следом.

Примечания:

1. Восклицания Энны:

Тэ! – удивление;

2. Шаркань – крылатый многоголовый дракон.

3. Хумпорхсуп – половинный человек. У манси – лесной дух и обитатель Нижнего мира. Выглядит, как верхняя половина немолодого мужчины. Ноги отсутствуют. Появляется ночью. Может проникать в жилище, выбираясь откуда-то снизу. Жрет все и всех, людоедствует, но не трогает домашний скот. В своем мире не трогает женщин. С женщинами этими отношения у духа сложные. С одной стороны, он использует их для продолжения рода, с другой, женщины представляют для него опасность и способны ему противостоять. Однако в земном мире хумпорхсуп жрет их без проблем. За мужчинами Хумпорхсуп гоняется, желая обзавестись нижней половиной тела. Но стать целым ему все равно не удается. Боится железа. Появление сопровождается страшным шумом и грохотом. Здесь, в мире рассказа, хумпорхсупы являются беженцами, лесными духами, спасающимися от еще более жуткой нечисти и оказавшимися в степи, а в результате окончательно озверевшими. Пришли они в степь следом за манси.

4. Комполэн – еще один дух-беженец. О его фольклорно-мифологическом прототипе будет рассказано в Приложении. Существует много разных вариантов его наименования, например, Хумполь-Комполен. Это – не имена собственные, а, так сказать, видовые названия. Но в рассказе Комполэн только один (других в том мире вообще нет, не осталось), потому это наименование становится именем.

5. Мось-нэ – женщина из фратрии Мось.