Длиннее жизни

Автобус № 437 вёз меня от прошлой жизни. Прислонившись лбом к широкому, не слишком чистому окну, наблюдала, как проносятся мимо шиханы, озёра, маленькие поселки в объятиях осеннего студеного солнца. Летом солнце работает по принципу благотворительности — отдаёт себя без остатка, осенью же по принципу беспощадного коллектора — забирает каждый отданный луч света с грабительскими процентами.

В это утро я была космонавтом, у которого во время полёта обнаружилась дислексия. Таблички с населенными пунктами сливались в нечитаемое пятно. Километр за километром, моё волнение нарастало, руки потели, интенсивно сжимали облезлый подлокотник, теребили края красной в клетку рубашки, единственной, что из гардероба не имела никаких болезненных ассоциаций, и, следуя, очевидно, сигналу мозга, переключались на вдавливание ногтей так глубоко в ноги, как только возможно через джинсы. Неудобные джинсы. Ткань раздражала грубостью, а швы при каждом движении царапали кожу до чесотки. Их пришлось выбирать в спешке, без примерки, без сравнительного анализа всех моделей во всех более-менее приличных магазинах.

— Вы уверены, что не хотите примерить? — полу недоуменно, полу лучезарно обратилась ко мне девушка-консультант.

— Я? Эм, нет, просто пробейте и всё. — ответила, плотно закусывая губу.

С лица девушки исчезла любезная улыбка, теперь черты лица выражали полное недоумение. Корпоративная машина дала сбой.

— Наша скидочная карта имеется? — попыталась девушка обернуть ситуацию в знакомое ей русло.

— Нет. — отрывисто пробормотала себе под нос.

— Хотите оформить? Тысяча бонусов за регистрацию плюс 15% кешбек от каждой покупки, начиная с этой, — затараторила консультант. Мария, как было указано на бейджике.

— Нет, — добавила я отчётливо, смотря в глаза с видом, что мне абсолютно ничего не надо, кроме джинс.

— С вас две тысячи шестьсот рублей. Может носки посмотрите? Вот, по акции, 6 пар по цене 4. — Мария раскинула руку на прилавок вдоль кассы, словно предлагая невесть какие драгоценности. Я, ничего не говоря, кинула три купюры по тысяче рублей, выхватила у изумленной Марии покупку, мгновенно направляясь к выходу. Вслед за мной неслись её лепетания по поводу сдачи, но сознание уже мысленно находилось в другом месте.

Что заставляет человека переезжать? Менять тёплое, знакомое место на холодную неизвестность в городе, где ты ни для кого ничего не значишь. Я убеждена — только великая скорбь или любовь способна подтолкнуть человека к таким серьёзным переменам. Как видите, моя причина отнюдь не второй вариант.

Не то чтобы это была великая скорбь из тех, что жизнь делит до и после, нет, скорее та, что делит жизнь до и после на четвертинки. На четвертинки тебя. Как в старые добрые времена казнили лошадью, то бишь разрывали с помощью неё на части. Интересно, о чём при этом думала сама лошадь? Знала ли она, что отнимает жизнь у ни в чем не повинного человека? Конечно нет, она следует приказам наездника и его ударам кнута. Она сделает всё, лишь бы не чувствовать больше боль. Вот и я решила переехать в самый удаленный городок, маленький, неприметный, вне пространства и времени. Спрятаться в нем, пережить свою боль, постараться заново встать морально на ноги. В мегаполисе при постоянном движении, бесконечном информационном потоке просто невозможно остановиться с целью выплеснуть горе наружу. Обязательно кто-нибудь налетит сзади, собьёт с ног, окатит дерьмовым кофе и трехэтажным матом за то, что, ну че ты встала посреди дороги, овца тупая.

В конце концов, больше я не была привязана к этому месту, работа удаленная, семья во мне больше не нуждалась, ни парня, ни мужа, ни любовника — скучная жизнь. Скучнее только романы Теодора Драйзера.

Автобус мерно гудел всем своим существом, изредка подпрыгивая на кочках. Очередная кочка вызывала порцию отборной матершины у женщины на переднем сиденье.

— Хер бы выдрать на корню тем, кто эту дорогу делал! — от её вскрика многие пассажиры резко дернулись, очнувшись от своих дум, и я с ними.

Тучная женщина рядом с ней шикнула на возмутительницу порядка, что вызвало ещё большую волну гнева.

— Да кто ты, блядь такая, чтобы мне указывать, что говорить? У нас в стране свобода слова, сука, ты, бешеная, поэтому я, блять, буду говорить, всё, что мне вздумается! Ещё раз шикнешь на меня и твой палец по локоть в заднице окажется! — даже с моего места было видно, как у бешеной бабы в красном шарфе вылетела изо рта капля слюны и попала в лицо остолбеневшей полной женщине.

Автобус резко затормозил, да так, что пассажиры полетели вперед, наталкиваясь на передние сиденья. Спинка, в которую впечаталось моё лицо, похоже, со времен выпуска этого автобуса с конвейера не знала, что такое влажная уборка. Я брезгливо стряхнула прилипшую к щеке пыль со вкусом старости и кошачьей мочи.

Двери автобуса раскрылись, впуская морозную свежесть с водителем, полным чистой ярости.

— Проваливай отсюда! Единственная бешеная сука здесь — это ты, — разъярённый водитель взял верещавую бабу за шиворот и вытолкнул наружу, поддав пинка. Она покатилась с криком со ступенек прямиком в лужу. Оттуда она продолжала орать что-то нечленораздельное, одновременно вытирая грязь вперемешку со струйкой крови испачканным шарфом.

Салон несколько минут пребывал в гробовом молчании. Постепенно раздались перешептывания, сначала еле слышимые, затем переросшие в гвалт. Группа из трех женщин впереди утешали соседку выкинутой, другая группа начала осуждать водителя за его действия, остальные же просто наблюдали за шоу.

— Дороги-то и вправду у нас дрянь.

— Что за хабалка невоспитанная!

— Она же всё-таки женщина, нет, ну что за мужики! Мой покойный тоже любил руки распускать, царствие ему Небесное, сволочи эдакой!

Водитель рявкнул кабаном, чтобы все заткнулись, иначе понесут свои задницы пешком в таком случае. Его куцые усики трепетали от гнева, а кровь от недостатка никотина. Усевшись на водительское сиденье, как на трон, он достает из пачки «Петра» сигарету, засовывает её в рот так быстро, как будто соревнуется с невидимым соперником на то, кто первым закурит. Дыму, окутавшему Куцего (как я его про себя обозвала) было недостаточно тощего тела, он продолжил экспансию вглубь салона, чем вызвал новую волну негодования.

Вот она прелесть путешествий в общественном транспорте. Первым делом, поставила я себе мысленно засечку, надо найти машину на новом месте.

Салон продолжал гудеть пчелиным роем. После обсасывания конфликта со всех сторон, разговоры перетекли незаметно к знакомству друг с другом, обсуждению болячек, детей, домашних животных, теорий заговора и конечно же политики.

— Нет, ну ты можешь себе такое представить! Моя кошка ест корм, купленный только в одном магазине! Сколько бы я ни пыталась покупать из других магазинов тот же самый корм, эта скотина не ест! Ну как так? — вопрошала одна женщина к другой. Те самые, которые входили в группу утешения той, что пострадала от плевка.

— Может она есть только тот корм, который произведен в определенную смену определенным работником? — с усмешкой предположила соседка, ее пучок волос, собранный на затылке, энергично качнулся в знак согласия.

Я же пребывала в тихой меланхолии, провожая периферийным зрением деревья, одетые в золото осени. Мне было жаль женщину с красным шарфом. Порой, в нашей жизни случается такое, после чего невозможно нести внутри свои чувства. Они накапливаются комом и взрываются, погребая под осколками всех, кто попадается под руку. Может она потеряла мужа, или ребенка, или у нее обнаружили неоперабельную опухоль в последней стадии развития? А может просто ненароком задели её чувства. То же самое можно было отнести и к водителю автобуса, однако применение агрессии к любому живому существу я считала неприемлемым.

Отгородившись от суеты наушниками, под аккомпанемент чувственного голоса Эда Ширана, шуршание шин о дорожное полотно, стук тяжелых капель дождя в мутное окно, мое сознание отправилось в полузабытье, вглубь смутных образов — тени прошлого и неясные очертания будущего калейдоскопом закружились вокруг меня, приглашая присоединиться к адскому хороводу. Голос Эда все же взял верх и выплыл на передний план.

So I’m dancin’ with my eyes closed
’Cause everywhere I look, I still see you
And time is movin’ so slow
And I don’t know what else that I can do

Мягкий, чарующий поток лирики.. я вновь закружилась в этой смеси грусти и тепла. В итоге я совсем задремала и проснулась только тогда, когда музыка остановилась. Телефон сел. Открыв глаза, я увидела почти ничего. Ночь поглотила все источники света, лишь отблески встречных фар мелькали, тревожа хрупкий сон пассажиров вместе с водителем.

Что-то было не так. Под моей головой было нечто твердое. Вслепую протягиваю руку. Касаюсь внушительного плеча. Отдергиваю. Человек.

— Ауч, — тихо вскрикнула я. Поднимаю голову, ощущаю капли слюны, застывшие в уголках рта, следовательно, она осталась и на свитере незнакомца, с ужасом осознаю я.

Тем временем автобус выехал на освещенную трассу, что позволило мне бесстыдно заняться разглядыванием соседа. Он достаточно высок, сиденье казалось маловатым для его габаритов, колени плотно упираются в спинку переднего сиденья. Он мирно спит, чуть склонив голову вбок. Пользуясь тем, что все вокруг тоже спали, я пододвинулась, чтобы получше рассмотреть свою «подушку». Его умиротворенные черты лица оказали завораживающее действие на меня. Я впитывала словно умирающий от жажды спокойствие, транслирующееся его телом. Размеренное движение грудной клетки гипнотически притягивало взгляд, я вдруг осознала, что сама пытаюсь подстроить дыхание под его ритм. Я снова подняла взгляд к лицу, придвинувшись вплотную. Аромат лосьона для бритья смешанный с гелем для душа еле слышно защекотал ноздри. Ресницы незнакомца легко затрепетали от невидимого ветерка, такие длинные и густые, они должны были принадлежать какой-нибудь гламурной девице, с некоторой долей зависти подумала про себя, заодно мысленно сравнила со своими ресницами и скривилась. Жизнь так несправедлива! Готова поспорить, ему вообще нет дела до того, какие густые у него ресницы. Искушение оказалось настолько велико, что я не смогла удержаться. Только не просыпайся, прошу! Осторожно тяну пальцы к его ресницам и, о, боже, это нечто невероятное, я провожу пальцем и чувствую под ними гладкость шелка. В этот момент, когда мои пальцы замерли, впитывая божественную мягкость, обладатель самых шикарных ресниц в мире распахнул резко глаза. Крик оглушил барабанные перепонки. Мой крик.

Дальше всё произошло за доли секунды. Крик разбудил салон, недоумевающий в чем дело. Куцый недовольно повернул голову в проход, чтобы произнести последние слова.

— Ну что там, мать вашу, опя...

И наступила тьма.

Хаос, чистый хаос разверз свои врата на земле. Так странно, так страшно потерять за секунду всё, что у тебя есть и чего никогда не будет. Ты думаешь: у меня так много времени, я еще успею пожить, успею стать кем захочу, успею попробовать то странное блюдо из вьетнамского ресторана, сделать безумную прическу, украсть кабриолет и подарить его бомжу. Успею...

Но вот я здесь. В эпицентре хаоса, оторванных конечностей, смятого в лепешку металла. Титаническим усилием поднимаю веко: липкое, весом не меньше камня. Вокруг полыхает огонь, леденящие крики разрывают безучастный осенний воздух, кровь рекой заливает асфальт. Боль жжёт нутро, от попытки сделать вдох невыносимая агония кислотой ошпаривает ребра. Я хочу кричать, разодрать себе лицо, чтобы хоть как-то облегчить боль. Но вот незадача, от левой руки почти ничего не осталось, только кость угрожающе белеет в рыжих рефлексах пламени. Все же я кричу. Вместо крика вырывается облачко крови. Я не могу полностью выплюнуть, не могу сесть или перевернуться на живот. Что я могу — чувствовать адские муки, как кровь вытесняет воздух из легких.

Это конец. Я умираю. Это невозможно. Я не хочу умирать. Я хочу жить. Я хочу жиииииить! Я не могу умереть сейчас, нет... а как же концерт Эда Ширана? Я до смерти хотела услышать его голос вживую, а ещё так и не разыскала свою настоящую мать, все откладывала на завтра из-за страха быть отвергнутой. Кровавые слёзы полились по искорёженным асфальтом щекам, причиняя добрую порцию агонии.

Рядом со мной слышу стоны. Едва сдвинув голову, вижу своего соседа. Больше его черты не были умиротворенными. Мучительная боль исказила прекрасное лицо, залитое кровью. Судя по всему, нижней части у него больше не было, значит он, как и я, доживал последнюю минуту. Пододвигаю оставшиеся пальцы к его руке. Переплетаю его боль со своей. Сжимаю его ладонь. Хочу так много сказать, хочу снова увидеть ангельский умиротворенный вид...

На миг лицо передо мной стало ясным, он открыл глаза, прекрасные тёмные глаза, и мы смотрели друг на друга до тех пор, пока наши сердца не остановились в унисон.

Этот взгляд длился длиннее, чем жизнь, он наполнил их сердца такими эмоциями, которые они никогда не испытывали при жизни. Страх, боль, недоумение, сожаление, взаимная симпатия, переросшая в крепкую, дружную семью с двумя детьми и золотистым ретривером...

— Эээ, фраер, стопэ, — Смерть возмущенно затушила сигарету о плечо мужчины, яростно пишущего в блокноте. Парочка сидела на розовой косе, прямо над местом страшной аварии, унесшей не один десяток жизней.

— Ну и зачем ты это сделала? — произнёс мужчина, так как будто подобное обращение стало для него обыденностью.

— Да ты только посмотри, что ты написал! Какая, к хренам собачьим, семья и ретривер? Алё, гараж, из-за неё он умер в муках и скорее всего в последний момент мечтал о, том, чтобы прикончить её тысячу разными способами, сопливый, ты, дурак! — Смерть раздраженно закатила глаза, что, впрочем, тоже стало обыденностью.

— Это ты, дура бессердечная! — вдруг ее секретарь вышел из себя. — Ты кроме плаща от Гуччи вообще любила что-нибудь?

— О. Ещё как! — подпрыгнула фигура в черном плаще с энтузиазмом наркомана, пред которым помахали пакетиком кокаина.

— Читать твои порно фантазии! — Смерть зашуршала плащом, вытаскивая истрепанную книгу. Костлявый длинный палец пролистнул до нужной страницы.

— Я возьму твои девичьи груди и свяжу их узлом на спине! — гордо продекламировала Смерть хриплым от сигар голосом. Со стороны могло показаться, что она бы и сама не прочь быть автором сих строк. — Вот за это ты должен был получить пулитцер! — всколыхнула Смерть редкие волосы своего секретаря.

— Еще раз прочтешь что-нибудь из моей прошлой жизни я найду себе другую Смерть! Более благодарную! — надул писарь щёки.

Дерево, над котором они переругивались, зашумело, пытаясь заглушить источник беспокойства. Идеально золотистого оттенка листья закружились в небольшой вихрь, вбирая в себя души погибших, их страдания и нелепую ругань, что витала над каждым умершем в этом мире.