Длинный и небо Принц полка

Мать соврала о кооперативе Чепыгину. Из кокетства ли, или другого ложного чувства, но сказать правду, что ушла в общежитие к Стасу, она не решилась. Хотя могла бы представить поступок вроде порыва декабристской жены. Илине хотела намекать на проблемы, что в старом гнездышке, свалившемся бонусом на новобрачных? Или, чтобы не думалось о боязни ее суженного далеко от себя отпускать? Или тем, что прописавшись у мужа, она быстрей получит личные метры? Но ведь она не выписывалась… Но могут подумать! В любом случае, сначала в общагу вернулся отчим-отец, затем, через какое-то время – и мать. А почему? А потому что Никитична стала проклятьем. Кое-как мирясь с браком, со свадьбой, Виктора каждый час поминая,думая, что ложится нормальная жизнь допустила предателей, хотя о проклятии ни на миг не забыла. Но когда с подлой свадьбы Женька сбежал… В общем, через несколько дней она обозначила Стасу: или внук возвернется, или чтобы в доме его ноги не видала. И – дочери крикнула: «А заодно и твоей!» но тогда кое-как замяли скандал. Никто не покинул квартиры. Просто перестали видеть друг друга. Бабка выходила из комнаты и в присутствии Стаса ворчала и шкурила его так и сяк. Когда хворала, сторонилась его медицинских услуг. «Пусть он блатных своих лечит, а меня государство обслужит бесплатно!» Кричала, специально чтобы от слова «бесплатно» потряхивало зятька боязливого. Его и корежило, и он быстрее из дома сбегал. Никитична ж еще долго ему вслед выражалась: «И ты не думай, что я тебе как Миша помру, за мужем пойду. Пока внук не вернется, вот тебе, негодяй! А ты, сучка, - это она уже к дочери обращалась, - учти: дом этотженькин. Чтоб не дай бог… - она утирала глаза краем передника, - уйду, чтоб он жил здесь. Иначе кровное проклятие от меня ты получишь, поняла, окаянная?»

Политработа давала прекрасные результаты. С парочкой никто не здоровался. Старушки на лавках косились. Преследовал быт. Если закапал вдруг кран, и появлялся шанс примириться на почве решения сложной проблемы, замена прокладки за трешку вызывала в бабуле новое бешенство. Мало того, претензии она предъявляла ровно словами Найденова, что «к домуправу надо сходить, на правде настаивать, а не рубль совать!» Зло, в общем, недюжинное из себя показала Никитична. Непримиримое зло. Чистое буйство. Но до лета как-то терпели – летом, восьмилетку закончив, как бабка почему-то надеялась, ее свет в окошке вернется.

А он не вернулся! Наоборот, лег на дно. К слесарям ковыряться подался, словно какой-то сантехник! «В грязь полез внук, только б с ними не жить!» – возмущалась на лавках. И за это зятек получил на орехи. Хотя первый без указания тещи восстал. Одно дело учиться, живя в общежитии, другое перейти на похабный жизни манер! Он обратился к юристу – тот плечами пожал, 15 лет, все законно, 6 часов длительность смены. Предпринял попытку беседы с Чепыгиным, - тот его не глядя послал, обратился в среднюю школу, - пожали плечами, есть такое понятие: «практика», сунулся в общежитие, но Евгений там бывал, ночевал по бабам доступным, а на выходных вообще с друзьями куда-то срывался. «В деревню с Романовым картошку полоть умотал» - отвечал, протирая тряпочкой лысину, пузатый,хрущевского вида старик-комендант

Фиаско везде. И теща-старушка – домашняя фурия. Но, терпение и терпение. Компромисс, достоинство тихое, короче, кандидат своей волей не съедет. И немудрено, что от самой от себя уставшей старухи в одночасье случился приступ сердечный. Вызов «скорой», неделю лежала под присмотром врачей, домой своим ходом добралась.Дочке сказала до выписки, чтобы духу стасова не было, иначе случатся оргвыводы. : «Не дам, что он за Витькой еще и меня уморил. Не съедет, напишу заявление, что удар из-за него получила. Не одним вам писульки писать». И как ни не хотелось кандидату лишаться комфорта, как ни готов он был дальше платить унижением – пришлось паковать чемодан. А потом к нему переехала дочь. Выписываться не стала, но бабулю и это устроило. Без них внук вернется. Лишь бы назад не просились.

Ну, Женек и вернулся, загоревший и повзрослевший, научившийся сено косить, трактор водить, пить и курить по-крестьянски, в чемс содроганием признался - друзьям,соглашаясь с правдой Чепыгина: чуть-чуть бы – и спился. Бухал на селе и на базе рабочий народ реально без меры!

А дальше Евгений подался в мир анатомии, бинтов, шин и лангет – в медицинский тогда и не колледж, а техникум. Папаша направил, ну да. Но только направил. Сам же учиться пошел? А зачем? А так - рабоче-крестьянская сфера исчерпана, а здесь что-то новое.

***

«И пошла у покойника студентская жизня, - мысленно комментировал Бурый, - От нас с Пашкой вообще оторвался. Компании тамошние, в колледже попойки. «Детскими» - он их называл…Театр и репетиции. Изучение методы Станиславского. Мхатовская пауза. Внутренний монолог. Фигура умолчания. Маски, детские утренники, Деды Морозы на Новый год. «Несло Женька на подмостки, во, где лафа повыпендриваться!»

- Он даже в пьесе играл. Этого... .как его...

- Уильямси Тенниса, - подсказал Пашке Бурый, но Пашка покосился, покачал головой и поправлял:

- Теннеси Уильямса...

- Да Длинный сам говорил, что теннисный Вилли! – во!

- Играл там миллионера с погонялом « Папа Большой», - продолжал сурово бубнить Павел, - В телеспектакле его роль Джигарханян исполняет. Там плантатор… кошмарит се-мью-у, потому что… - помотал руками в воздухе,- диагноз. Рак! И наследство делить не хо-очет. Из вредности. А детки … - Пашка нагнулся за бутылкой воды, отпил из горлышка, завинтил крышку, -ждут его смерти. Хотя - в лицо… улыба-аются. А потом – бац - ошибка! Не рак! Он радуется.А потом бац - нету ошибки. И он помирает.Вот. Я на спектакле был. Но опоздал. Пришел, а Длинный уже по полу катался… И орал:.. что? А! «лишу!» Вот. Ли-шу.

- Чего лИшу? – не понял Фриц.

- Не лИшу, а лишУ, - нахмурился Чашкин, - он про наследство, глухарь.

- Вот. Нас-лед-ства. Вот. А потом он совершил героический подвиг и прорваться к своим пацанам, – выпалил Павел единой фразой и выпил.

***

… И - жизнь продолжается. Учеба, скучный путь в фельдшеры. Кувырканье в общежития, а дома девок – ни-ни. Деньги на жизнь дает дядька Чепыгин. Мать, навещая бабулю, узнавала об этом, заводила скандал: как, почему? Почему он не с нами?

Через день успокаивалась

«Саша звонил, сказал, что деньги твои с автобазы. И у тебя с ним уговор на хранение, - Мать нервно дергает плечиками, - он правду сказал?

- Правду, и что?

- Он мог бы сам не заботиться, нам их отдать…

- В честь чего? - ухмыляется Женька, - я их заработал.

Мать – в плач, в нервные слезы, кроличью шубку на плечи и прочь, на мороз, в общежитие к мужу. Женька бежит репетировать, потом общий фуршет, потом кому-то домой, к бабуле – под утро.

И вот так Никитична, внучкУ потакая, славно год прожила, сердце утешила, а уж на второй по установлению собственному, собралась на тот свет. Поясняла соседям: Миша ушел,Инка соседка, колдунья сварливая, два года тому как преставилась. Погодков почти никого не осталось. Внук на доктора учиться. Здесь дела завершила, значит, и отрываться от поколения нету резону, с каким жила одним биением сердца. «Пора к моему летуну, заждался мой штурман! – довольно говорила на скамейке соседкам. И скомандовав, тихо ушла. Без болезней, во сне…

Да, проходило время типовых героических судеб – наступала эпоха сложных индивидуальных путей.

И уже по сценарию смерть надежно всех примирила! И за поминками вслед, в квартиру опять вселились родители! Зажили – не сказать, что душа в душу, но в душу хотя бы не лезли. Словно немного пришибленные. И тут за выбор медколледжа Длинный себя сразу проклял. Душа не лежала, а еще был он, этот выбор, поводом гордости Стаса. И однажды брякнул Женька в ответ, что по фиг ему медицина, перейдет в автотранспортный. И профессия, и права. А вообще, если б не студия, он бы в школу вернулся. Родитель тут и притих. А Женька весной в ДОСААФ, за лето прошел курсы вождения, был одним, прямо скажем, из лучших и даже понтовый значок на винтике «За отличную учебу» там получил. В придачу к правам категории «С».

И так вот они, значить, живут. Ходят в школу, на кафедру, по частным делам. Месяц за месяцем, ровно келейно, вечером - чай, разговоры.

И по виду реально семья одной крови. Только однажды фразы обрывок стеганул по ушам – тихо дверь отпер в квартиру и услыхал с кухни бархатный тембр отца.

- Трем смертям мы счастью обязаны.

- Да хоть ста! Это смерти чужие и нас не касаются. Поверь, пройдет время, забудутся найденовы и другие. Время лучший лекарь.

- Другие? Это ты про моих родителей?

«Другие?!» - возмутился, потом удержался, - бабка и дед?!»

- Да. Но вспомни их позицию. Не по их ли милости мы с тобой два года жили как бездомные?! Мы, интеллигенты, пресмыкались перед завхозами, вахтерами, участковыми... Ты забыла про унижения?

…Пьеса Шекспира про несчастного принца, умертвившего дядю, друзей, мать - настольная. Сон с книжкой в обнимку. Мысли – может ли призрак вернуться? Ночные запросы туда - «папа, папа» и молчание Виктора. Не является призрак. И мягкая власть родительской пары, что не проткнуть словно шпагой - старинным сюжетом.

«Ты взялся, сынок, за Уильяма нашего?– шутя, говорит отец-отчим, - твой вкус развивается, это похвально»

Не вкус развивается – тема! Тема встречи с отцом! Вкус? Черта с два. Жалко, не может сюда ни сигнала прислать. А от этих ребят надо сваливать, пока реально «принц датский» промеж них не случился.

И Длинный жениться решил. Для начала. Чтобы свалить под легальным предлогом. А невесту задумал найти методом «частого бредня». То есть иметь всех подряд. И в холлы мединститута повадился бегать, где ему улыбались цветущие пажити. В штанах рекордный аппарат зазудел, как впервые, и юность опять зацвела в женских комнатах!

И к выпускному возникла пресыщенность. Доступные девы наскучили. И в невесты они не годились. Пусть не требовали лишних ухаживаний, но что от них можно ждать рядом с койкой, за телеком или на кухне – не представлялось. И тогда переключился пахарь по части по женской на задвинутых недотрог. Таких, чтоб с понятиями. Они же требовали не студенческого ухода. А на какие шиши? С отчима Длинный деньги принципиально не брал. А дядька траты на баб пресекал. «Если б с одной и серьезно, я тут же все б отдал. Но у тебя же сегодня одна, завтра другая, просвистишь и привет. Найдешь достойную, поговорим».

На счастье, поветрие кооперативного «бизнеса» задуло и во взыскательной академической гавани.

Тихо, ползуче, в стране начались тотальные перебои с продуктами и вещами. Сахар, водка, стиральные порошки. Полки в магазинах постепенно пустели, ровно и склады – что не сметали поляки, съедали наши «жуки», зашустрившие за братьями пшеками, чтобы норму на вывоз в 30 рублей в двадцать раз переплевывать. Потянулись скупать громоздкую технику, чтобы сбывать ее самим в пока еще братской стране. Возили на машинах, на поездах и автобусах в Белосток и Варшаву,Проданный на рынках товар возвращался джинсами и кроссовками. Вскоре полки центровых городов опустели совсем.

И вот в этот момент Длинный и встретил ЕЕ.

«Дева-коса, «Длинного краса»! Пока отшивает, не знаю, как подкатить, - восторженно описывал ее Жека друзьям, - в нейрохирурги метит. За себя сама везде платит, ничего не просит себе покупать, во как!», - Евгений затягивался и долго держал дым в себе. Выпускал тонкой струйкой, веревкой, на которой смысла искал узелки. «Представился в коридоре медухи -свысока посмотрела, мол, она первокурсница, а я типа шкет. Потом узнаю– и дочь ректора, с толпой кандидатов в мужья. И не только доцентов, но и этих, кто деньги кует. Кооператоров, типа. Она их уважает! «Новые советские» про них говорит. Слыхал о таких? Вот, я тоже. Короче, в очередь, в очередь, паря! Ну и ладно, мы люди не гордые». - скалился Длинный, пересказывая, как набивался в поклонники, а Полина ответила, что никаких кабаков, а только в кино с прочей группой продленки. И то, если вдруг назначат на шефство.

Оформленная и властная, она первая заставила Женьку задуматься, нужно ли ему что-то еще. Плюсом изумляли и взгляды, из домостроя, ей-ей. То есть – ни-ни. До официальной помолвки, до обручения или до заявления в ЗАГС – ходи и облизывайся, неизвестный избранник. Аоблизнуться было на что. И Длинный запал. В Полине он увидел Олимп, гору богов, на которую стоит взобраться, потому что на пике ее ты и самец, и красавец, а главное, серьезный мужчина. Да ради такого подъема он и именем папы побренчать не побрезговал. А имя уже было известное, в семье ее знали, что папан деловой, и на кафедре преуспевает, и защищается, и за кафедрой, ну, полный цимес. И что же,подействовало. Чопорная брюнетка с тяжелыми старомодными косами отнеслась благосклонно. Словно уверилась, что они с Длинным ровни, кровей голубых. Пригласила в компанию.

«Уже шлейф поддержать предлагает, понятно? - снова затягивался и повторял, - ладно, шлейф тоже платье, дойдем и до пуговиц, согласен на свиту. Я на их светском рауте с друзьями ее я скорешился. Будем в Польшу гонять. Дядька дал денег, а путевку через папу Полины оформили. Поеду на экскурсию как дитя изотопное, надо только где-то набрать кофемолок и миксеров. Здесь все повыгребли. Полки пустые».

Да, если нужно кинуть звезды под ноги ради любви, тут и на альфа-центавр и в торговлю подашься, даже чернобыльским мальчиком станешь.

А полки хозяйственных давно пустовали, а товароведы бесились, были грубы и нахальны. Напарники проблем с товаром не знали, видно, имели ходы. Но с ним не делились. Женька помыкался, да и вспомнил родные РАЙПО, сел на дедову «Волгу» и устроил вояж по сельмагам, куда городские поветрия покамест еще не дошли, и где по-прежнему мирно и сонно ехала жизнь как трактор с березкой, по ухабам времен, их не чувствуя. Невостребованные барахло годами пылилось в сельмагах, и когда оно было выкуплено, толком его отсутствие никто не заметил.

Между тем, хваткость Женьки, напор, оценили. А еще удивило Полину знание жизни народа. Спросила, как идея пришла в РАЙПО посетить, а он объяснил. Говорил, еще с автобазы всегда удивлялся, чем там сельмаги под завязку набиты, потому что привезли, а никто не берет. «Чезеты» стоят, «Днепры» - мотоциклы, тут кофемолки, там заточные станки. У нас их сразу сметают, а там они пылью покрылись, как пеплом Помпеи. «Ты что,на автобазе работал? Как слесарь, в грязи?!» Это ее поразило. И стали с Женькой встречаться уже без «продленки». Он впечатлял даму баснями про подвиги «в людях», а дама ему изумлялась – вот тебе, значит, и шкет. «Думала - стандартный мажор с постельной историей и пустой головой, а тут, слушай, Горький, хоть книжки пиши!» Да. В общем, близость к народу заинтриговала принцессу. Насторожиться бы, да… Нет, не понят сигнал, не распознан.

В поезде обменялись товаром с коллегами-кооператорами, разбавляя товарные партии до вида законных подарков. На всякий случай, для пограничной проверки, да погранцы и без того стебались над Женькой - вот так ребенок чернобыльский, а он издевался в ответ: «А рост – это опухоль! И она не единственная! Если б не бабы, я бы вам главную вынул. Свет погаси, увидишь, как искрю изотопами!»

Так он смотался в Варшаву, постоял на их рынке, прозванном «Стадионом», разложив на тротуаре товар, сбыл барахло, накупил кроссовок и «фирменных» джинс,пошитых в Турляндии, беспокоился за возвращение, но когда пер чемоданы, претензий от власти не слышал. Частный провоз барахла одобрялся, как никак, все же импорт во враз обнищавшей стране. Приехал, сдал кооператорам продавать, сам не стал. Не хотел, чтобы кто-то знакомый увидел.Дед Михайла припомнился. Ага, с его нотациями молодому абреку про триста полетов за смертью. Деньги вернулись с троекратным наваром. Женя даму сводил в ресторан, рассказал о поездке, посмеялись границе, а потом, в темном сквере, первый раз сорвал поцелуй. Обескуражила, правда, надежда дамы на продление карьеры. «Что теперь повезешь, что еще отберешь у крестьян?» Он-то хотел завязать, потому посмотрел на торговлю, на душный облик реформ, когда с людей слетают приличия. Большие достаются деньги из воздуха, но как-то шершаво было оно, накопление первоначального и скороспело… И дурацки опасно. В новый раз среди польского люда он увидел парней с рязанскими рожами, в кожанках. Не спеша подходили, вертели товар, задавали вопросы. По землякам промышляли. От поляков после двух слов отставали. Припомнил бывалых слова, как нельзя нарываться на наших, потому что взносом одним не отделаешься. И когда парочка в кожанках подкатила к развалу фонариков, батареек, приемников «ВЭФ», «Океан», с высоченным молодым коммерсантом, завела разговор на понятный предмет, тут – о чудо! – польская мова из Женьки поперла! Хотя он ни слова не знал! Прежде пытался припомнить фразы из «четырех танкистов с собаками» - ничего не всплывало! А когда два нахмуренных парня с набитыми надбровными дугами, спросили его «как дела, землячок», из Женьки фонтаном Мицкевича речь заструячила! «Пшепрашам паны,» - зачирикало в горле, - ни йестем россьанин,миещчкам в Варщаве, мам умове, ющче заплачилем!» и т.д. и т.п. Поскучнели ребята, прочь отвалили, а Женькарешил завязать. Но только с фарцовкой. Наполовину он понял сигнал.Что же, любоф-ф!

А отец о Поле расспрашивал с благодушной улыбкой. Он с ее папой тоже был близко знаком, и выбор сына всей душой одобрял. «Крайне удачная партия. Удивил, удивил! Чем? Да решили, ты в своем стиле окажешься», - улыбались родители. И тут впервые за последние годы одобрение предков понравилось. «Думали, на тетке сребенком женюсь?» «Но был же ведь опыт! Сколько выкрутасов мы видели, лишь бы нам досадить» «Да ладно, ничего я назло вам не делал» - хмыкал Женек, не видя, как папа, сидящий в шортах на стуле, голой коленкой под столом маму толкает. «Значит, нам показалось». Это был другой, пришлый мальчик, это он заставил нас так мучиться» «Теперь-то онвзрослый, пришелец» «И то, слава богу».

Ну, ровно семья!

«Любовь творит чудеса, - шепчет отец, отзывая из кухни жену, - Я говорил, что так будет?» Встает, уходит, возвращается с портмоне, важно на стол слюнявит купюры. «Купи Полине подарок. Знаю, у тебя есть свои деньги, но, пожалуйста, прими одолжение.» И Длинный руку к ним тянет– почему и не взять? Впереди званный вечер. Правда, кажется вдруг, чтона скатерти не купюры лежат, а золотистая горка фольги от конфет- ассорти… Но, секунда - пропала.

Потом – званый ужин. Он Полиной представлен «высшему обществу». Что ж, «круги» импонировали. Никаких разговоров мещанских. Треп там сям об истории, о политике, о Горбаче, перестройке. О западной учебной системе. О фантастическом небрежении генетическим фондом. Потому что в нашем отечестве – студенты в армии служат. Вот подходит старичок с бородой. «А как вам перспектива, Евгений, два года носить сапоги? Не пропадет ли желаниесадиться за парту? Сколько я виделбывших военных – им тяжелее включаться в процесс. Армейский уклад и развитие мозга, я умоляю вас, нонсенс»

Дленный вроде воздух набрал для ответа, но его, как оказалось, не надо. Старичок сказал и подался к другим. И то, - ляпнешь что невпопад в этом обществе, что обсуждает формации, съезды, конфликты в цека, депутатские выступления, академика Сахарова, соглашаясь, что ничего не изменится. И страна на съезды смотрела словно на цирк. Депутаты как клоуны. И что представление это зловещее – никто и не думал. Жадно к экранам лишь приникали, когда мамки студентов Горбача теребили – генофонд, генофонд! Верните детей в институты! А грузины бузят, что их порубили лопатками, русских клянут, латыши, литовцы, эстонцы о выходе бают – и что? Побузят и утихнут. Ничего не измениться.Не менялось же раньше!

Женек решил показать нареченной невесте работу. Наивно захотел явить жизнь народа, и как он к оной причастен. Позвонил, назначил встречу у цеха и приехал к дядьке на дедовой «Волге». Но оказалось, что рассказы о «в людях» – одно, а содержание их– совершенно другое. Она осталась в машине с маленькой книжечкой.На промзону идти наотрез отказалась: «Твоих родителей знаю, Чепыгин кто он такой? Он же не родной тебе дядя? Я не собираюсь всем и каждому представляться, да еще здесь».

Говорили у цеха. Родной гарью тянуло, и звуки родные ухо ласкали: удары кувалды, крик мастеров… Чепыгин хмурился, искоса бросал взгляд на Полину в просторном салоне.

«Значит, невеста? Ты за деньгами своими?» «Да, вроде того. Вообще,хотел познакомить, узнать, что ты скажешь, а она …» - замялся Женька. «Стесняется? – дядька головой покачал, усмехнулся, - Если с ней серьезно, забирай свои деньги. Только махом не трать. Узнай человека».

Как же тут «махом не трать»! А если небопод ноги?! В алмазах?

Да, алмазы, брильянты! Потому что романтика – нет. Поездки к укромному месту у озера – нет. Пусть блинчики с отцом «выпекали», и мать с Виктором свадьбу играли, пусть сюда, - как он клялся Полине, - он никого никогда не возил, это святое, не продвинули пальчики к пуговицам. Скучала избранница. И гаишники гады проснулись. Прицепились к правам, что нет восемнадцати, и по закону он может рулить лишь в присутствии взрослых. «Я взрослая здесь, - поджимала губы Полина, - мне уже восемнадцать. Паспорт? Вот вам студенческий. Да, даты рождения нет, а вы считать не умеете? К семнадцати годик прибавьте». Милиция чесала в затылке, а зазноба ухмылочки делала: продленка, продленка. «еще раз катать повезешь, напомни, я паспорт возьму».Да так покровительственно это сказала, что стало понятно – товар уплывает, аллё!

Как же тут «махом не трать»!

И он пошел в лобовую. Значит, он любит. И на все для Полины готов. Предлагает сойтись, и жениться.Полина плечами пожала: и где будем жить? У родителей я не хочу. А кооператив нам не светит, даже если папа даст деньги на взнос,у тебя, у меня метров достаточно.

И Длинный вдохновенно ответил – я решу квартирный вопрос, у папы Стаса блат жилкомиссиях, а что касается взноса…

Но и этот вопрос был прекрасно улажен. Однокомнатный рай был добыт.Отцы поделили ответственность, и остались страшно довольны друг другом, высокий, костлявый проныра Станислав, и толстенький и очкастый проф с бороденкой, Андрей. Андрей Павлович Сливин. На вечере в честь жизни совместной детей смеялись и выпивали, даже на холодность Длинного к родному отцу не смотря. Хотя отец и с квартирой помог, и в ВУЗ определил без экзаменов, но какая-то кошка между них опять пробежала, словно не оправдал ожиданий. «А в общем, что ты хотел? – говорил Евгений себе, - свалить в брак хотел. Вот и свалил, притом, на жилплощадь. Еще бы по пути не крутились, соломку там и сям не стелили, как с ВУЗом – совсем хорошо.» Не хотел быть Евгений блатным.

А пока они лазили по барахолкам и обставляли семейное гнездо невиданным кооперативным ассортиментом. «Дело шло к развязке – с удовольствием говорил Длинный, - ни облачка на горизонте.». «Из медухи уйду, – решил для себя Женька. Если придет повестка – схожу в армию, вернусь и пойду в мясники. Или буду пробиваться на фуру в «Совтрансавто», в дальнобойщики, стаж слесаря есть». На худой конец, онвидел себя респектабельным коммерсантом. Зазнобе же в их паре отводил роль социально-престижную. То есть стал думать о совместном будущем. Не понял еще, что думать о будущем лучше не вплетая спутниц в его прихотливый узор.

Кстати, повестка была бы идеальным сожжением мостов и перспективой самостоятельности, но тут в истерике забилась уже дама сердца. Какая повестка?!Что – он идет в армию?! Он?! На два года?! Длинный был тронут, и опрометчиво обещал закосить, если только не потребуется платить или подключать посторонних, имея папу в виду. Дама поймала на слове и организовала ему оригинальный диагноз, говорящий о нестабильности мозга, по которому рухнуть в падучей Длинный мог каждый час. Через месяц на медкомиссии при «дурке» электроэнцефалограмма скакала, как у буйного психа, при всем его внешнем спокойствии. Не закос ли? Мурыжили доктора: после ЭКГ он приседал, кашлял, ему дотошно осматривали горло, брали мазки и долго между собой совещались. Мелкая «таблетка» из советских наручных часов к тому времени была незаметно выплюнута за воротник, врачи не нашли компромата и отправили новоиспеченного эпилептика в глубокий запас.

Невеста гордилась, решив судьбу спутника в свою пользу. Длинный обдумывал дальнейшие занятия: по всему выходило, что надо мириться с родными. Карта мастит, вечерний бриз ласково обдувает голову… Приятно подставить парус под теплый ветер, хотя, как потом задумчиво высказывался дружок «ласковый ветер еще не попутный».

А потом вышел казус. На излете первого курса, в апреле Указ Горбач подписал, перестают, значить, брать на службу студентов. Получалось, что зря Женька старался, и печать прокаженного на себя принимал. Хорошо, права сделал раньше, а так бы? А дальше как диагноз сыграет? Уж точно не в плюс!

А потом и оно разрешилось. Бурый вспоминал, как Длинный над собой ухахатывался, изображая трагедию в лицах. Однажды вечером, буквально вот-вот и подадут заявление в ЗАГС,он купил цветы, вина - открыл дверь своим ключом, чтобы неожиданно вырвать из учебы любимую на романтический променад. Подруга морочилась над важной курсовой, не подпускала к телу, была раздражительной, отмахиваясь от его домогательств чужими конспектами. В сумке томилось красное «Изабелла», дефицитная белая пастила-лукум, за которым Длинный честно отстоял очередь среди сварливых горожан и другие вкусности разности. В зубах, как преданный пес, он держал алую розу. Вошел тихо в квартиру, «любимая» ртом промычал. В ответ в дверях комнаты растрепанная дева приподняласьн а тахте и вытаращилась на нежданного гостя. Она была в медицинском халате на голое тело, на полу лежал поясок, а на пояске – он видел его часть в проеме двери, громоздилась мелкая, темноватая мужская ступня. У ступни были грязные ногти. Следом из-за косяка вылез юноша - остренький подбородок на грудь опустил и набычился, сверля визитера глазами. И притом сверкал голым торсом, блестящим от пота. Длинный сразу припомнил: чувак попадался ему не впервые. Он то и дело в подъезде задевал мимоходом локтями. Длинный списывал на случайность, молодец был юн и соплив, на две головы ниже и проблемы доставить не мог. Неприязнь была странной. А теперь панорама смятой постели, и подруги, разгоряченной после любовных утех – он-то насмотрелся на ее растрепанный счастливый портрет - расставили все по местам.

Прикинув по времени срок, в который ему встречался ревнивый самец, Длинный выплюнул цветок на паркет, присвистнул, аккуратно положил ключи от квартиры на край дивана и ушел навсегда. Зазноба пробежала за ним, на ходу подпоясываясь,босиком с пятого этажа, умоляла понять, что…. это же тест…. он сам виноват, он зря торопил…

«Много чего говорила. – отвечал Длинный задумчиво, – сказала бы просто – прости, с…довала. А мы еще жертву решили сыграть».

Опыт первой любви вернул заблудшего сына к доступным телам.«Даже невинность - не гарантия. – делился мудрым выводом Длинный. – шалава и есть шалава.Жениться буду после тридцати, не раньше.Тридцать лет – а потом зароюсь в землю» – итожил Длинный, имея в виду семейную жизнь.