Для тебя бессмертный

Тьма.

Плотная, зернистая, давящая на грудную клетку с весом могильной плиты. Воздуха нет. Вместо дыхания — сухая, царапающая горло пустота. Тишина такая абсолютная, что слышен ток крови, замершей в жилах, превратившейся в густой, холодный ил.

Время не имеет значения. Здесь, внизу, его не существует.

Первым возвращается осязание. Нервные окончания, спавшие вечность, вспыхивают болью. Холод. Пронизывающий, сырой холод, пробирающийся сквозь кожу прямо к костям. Спина чувствует неровности камня. Твердого, влажного гранита. Затылок упирается в шершавую поверхность.

Удар.

Сердце, молчавшее годы — или столетия? — делает первый толчок. Гулкий, тяжелый звук, похожий на удар кузнечного молота, обернутого в тряпье. Ребра скрипят от напряжения, расширяясь, чтобы впустить жизнь. Легкие судорожно расправляются, втягивая в себя затхлый смрад замкнутого пространства.

Запах гнили. Запах мокрой земли. Сладковатый аромат разложившихся корней и старой плесени.

Кашель разрывает тишину. Звук хриплый, лающий, вырывается из груди вместе с комьями пыли. Тело содрогается, выгибается дугой. Мышцы, твердые как дерево, наливаются силой, вспоминая свое предназначение. Быть оружием.

Глаза распахиваются.

Во тьме нет света, но зрачки расширяются, занимая почти всю радужку. Сетчатка ловит тепловые отголоски, микроскопические частицы энергии. Радужка вспыхивает бледно-голубым, почти белым свечением. Tapetum lucidum. Взгляд хищника, способного видеть во мраке пещеры.

Склеп. Низкий потолок нависает прямо над лицом. Каменная кладка, скрепленная вековым раствором. Корни деревьев, пробившие камень, свисают с потолка, словно сухие, мертвые пальцы, пытаясь дотянуться до лежащего тела.

В голове — звенящая пустота. Ни имени. ни прошлого. Только инстинкты, острые, как бритва. Опасность. Замкнутое пространство. Ловушка.

Нужно выбраться.

Рука поднимается. Движение тяжелое, но лишенное дрожи. Ладонь, широкая, с загрубевшей кожей, упирается в каменную плиту над головой. Пальцы ощупывают стыки. Влажный мох. Слизь. Камень тяжелый, весом в несколько сотен фунтов. Для обычного человека — крышка гроба. Приговор.

Для этого тела — препятствие.

Плечи разворачиваются, упираясь в дно каменного ящика. Ноги, согнутые в коленях, находят опору. Рык зарождается где-то в животе, поднимается к горлу, но не выходит наружу. Звуки не нужны. Нужна сила.

Напряжение.

Мышцы на руках вздуваются узлами, перекатываясь под бледной, испещренной шрамами кожей. На предплечьях и груди проступают темные линии. Руны. Древние, полустертые, вбитые под кожу чернилами, состав которых забыт цивилизацией. Сейчас они наливаются холодом, словно в вены впрыснули жидкий азот. Кожа вокруг них натягивается, светлеет.

Скрежет.

Камень поддается. Нехотя, со стоном трущейся породы о породу. Плита сдвигается на дюйм. Сверху сыплется земля, мелкие камешки, сухие листья. Порыв воздуха — свежего, влажного, пахнущего дождем — ударяет в лицо. Этот запах бьет по сознанию сильнее, чем боль. Запах мира живых.

Еще усилие. Суставы хрустят, выдерживая нагрузку, способную сломать хребет лошади. Плита с грохотом отлетает в сторону, врезаясь в стену кургана. Земляной свод над головой осыпается, открывая серый провал.

Свет. Тусклый, свинцовый, режущий глаза.

Руки хватаются за края ямы. Корни, земля, грязь забиваются под ногти. Подтягивание. Рывок. Тело вылетает из могилы, падая на колени в высокую, мокрую траву.

Дождь.

Он идет стеной. Холодные, колючие струи секут голую спину, смывая могильную пыль, но не в силах смыть въевшийся запах смерти. Вода стекает по лицу, попадает на потрескавшиеся губы. Вкус железа и торфа.

Человек — или то, что выглядит как человек — медленно поднимается с колен. Движение плавное, слитное. Никаких лишних рывков. Никакого переминания с ноги на ногу. Абсолютная статика. Он замирает, превращаясь в часть пейзажа. Скала среди вереска.

Рост огромный. Фигура возвышается над пустошью, как древний менгир. Плечи развернуты так широко, что кажутся деформацией скелета. Шея — бычья, мощная, переходящая в затылок без видимого изгиба. Волосы — спутанная пакля цвета грязной соломы, торчат клочьями, облепленные землей.

Взгляд голубых глаз сканирует горизонт.

Йоркширские пустоши. Бесконечное море серого и бурого. Вереск, прибитый ветром к земле. Низкое небо, затянутое тяжелыми тучами, готовыми упасть на голову. Холм, на котором он стоит — древний курган. Разрытая земля чернеет раной на теле холма.

Одежда — лохмотья. Остатки туники, истлевшие штаны, превратившиеся в набедренную повязку. Босые ноги утопают в грязи. Холод должен быть невыносимым, смертельным для любого, кто пролежал в земле столько времени. Но дрожи нет. Кожа лишь слегка посинела, покрывшись мурашками, но внутри горит печь. Регенерация запускает метаболизм, сжигая запасы организма с бешеной скоростью.

Голод.

Он приходит внезапно. Дикий, скручивающий желудок спазм. Тело требует топлива. Мяса. Хлеба. Чего угодно. Голод заставляет ноздри раздуваться, втягивая воздух, разделяя его на составляющие.

Запах мокрой овечьей шерсти. Где-то далеко, на востоке.

Запах дыма. Тлеющий торф. Очаг.

Запах металла. Не руды, а кованого железа.

Голова медленно поворачивается к источнику запаха дыма. Движение сопровождается звуком.

Хр-р-рясь.

Шейные позвонки встают на место. Звук сухой, громкий, неестественный в шуме дождя. Будто кто-то наступил на сухую ветку в лесу. Голова наклоняется влево, затем вправо. Глаза на мгновение закатываются, снова вспыхивая тем самым жутким внутренним светом, прежде чем вернуться к ледяной голубизне.

Память по-прежнему молчит. Кто этот гигант? Воин? Преступник? Король древности? Имена стерты. Языки забыты, хотя гортань помнит вибрации речи. Осталось только понимание физики мира. Гравитация. Боль. Смерть.

И желание выжить.

Взгляд падает на собственные руки. Огромные, лопатообразные ладони. На костяшках — старые, белые шрамы. На правом запястье — след от кандалов, давно заживший, но оставивший вмятину. Под слоем грязи на левом предплечье просвечивает руна. Беркана? Турисаз? Смысл ускользает, оставляя лишь ощущение тяжести и долга.

Внизу, в долине, сквозь пелену дождя виднеются очертания. Каменные стены. Башни. Дым поднимается оттуда, смешиваясь с туманом. Город. Там есть еда. Там есть одежда.

Ноги делают первый шаг. Ступня, широкая и плоская, вдавливается в размокший грунт, оставляя глубокий след, который тут же заполняется водой. Мышцы ног пружинят. Тело, несмотря на габариты, двигается бесшумно. Ни хруста ветки, ни шелеста травы. Только тяжелое, ритмичное дыхание.

Ветер усиливается, бросая в лицо пригоршни ледяной крупы. Природа словно пытается загнать мертвеца обратно в могилу. Не пустить. Предупредить мир.

Игнорирование.

Фигура начинает спуск с кургана. Шаг ускоряется. Движения становятся увереннее. Кровь разгоняется по жилам, смывая остатки оцепенения. Каждый шаг — это возвращение. Каждый вдох — присвоение этого воздуха.

У подножия холма — ручей. Вода бурлит, мутная от дождя. Гигант падает на колени, не заботясь о грязи. Лицо погружается в ледяной поток. Жажда такая же сильная, как и голод. Глотки жадные, большие. Вода имеет вкус глины и опавших листьев, но это лучшая влага в мире.

Отражение в воде дрожит, разбивается каплями дождя. На секунду оттуда смотрит чудовище. Грубое лицо, словно вытесанное из гранита плохим скульптором. Тяжелая челюсть, способная перегрызть глотку. Глубоко посаженные глаза, в которых нет ничего человеческого. Ни страха, ни жалости, ни надежды. Только холодная, расчетливая пустота.

Вода смывает грязь с лица, обнажая новые шрамы. Один, длинный и зазубренный, пересекает щеку. Другой — над бровью. История битв, записанная на плоти.

Подъем. Вода стекает с бороды и коротко остриженных волос. Тело выпрямляется во весь рост. Взгляд фиксируется на далеких огнях города.

Цель определена.

Путь через вереск долог. Колючие кусты царапают голые ноги, но кожа слишком грубая, чтобы чувствовать такие мелочи. Дождь превращает землю в болото, но ноги находят твердую опору там, где другой бы поскользнулся. Инстинкт ведет по тропам, которых не видно глазу. Звериные тропы. Оленьи следы.

Впереди, за пеленой дождя, слышится блеяние. Стадо. Живое тепло. Желудок сводит спазмом, болезненным и требовательным. Овца. Это мясо. Это жизнь.

Но разум — та часть, что просыпается медленнее тела — одергивает. Нельзя. Не здесь. Если убить сейчас, придут люди с собаками и железом. Сил пока мало. Оружия нет. Бросаться на стадо — удел волка, а не воина.

Воин ждет. Воин терпит.

Тропа выводит к одинокому дереву. Старый, узловатый вяз, согнутый ветрами. Под ним — сухое пятно. Можно переждать. Можно закрыть глаза. Но нельзя останавливаться. Статика — это смерть. Движение — это жизнь.

Гигант проходит мимо дерева, даже не замедлив шаг. Рука на ходу срывает толстую ветку. Хруст. Древесина лопается, как спичка. В ладони остается увесистая дубина. Не меч, не топор, но уже что-то. Вес предмета в руке успокаивает. Привычная тяжесть. Баланс проверяется коротким взмахом. Ветка рассекает воздух со свистом. Годится.

Тучи над горизонтом начинают редеть. Серый свет сменяется сумерками. Йорк, или как бы ни называлось это место сейчас, зажигает огни. Крепостная стена, темная и неприступная, маячит впереди. Запах дыма становится отчетливее. К нему примешивается запах жареного мяса, нечистот и мокрого камня.

Запахи цивилизации. Запахи войны.

Внутри что-то шевелится. Смутное воспоминание. Строй солдат. Блеск металла. Крики. Кровь на руках. Много крови. Это не пугает. Это кажется… правильным. Естественным состоянием бытия.

Мир изменился, пока длился сон в кургане. Но суть осталась прежней. Сильные едят слабых. Железо решает споры. Холод убивает тех, кто не находит тепла.

Гигант выходит на дорогу. Размытая колея, разбитая телегами. Грязь чавкает под ногами. Впереди, в сумерках, виднеются фигуры. Люди. Двое или трое. Одеты в серые плащи, капюшоны натянуты на головы. Посохи в руках.

Пастухи. Или разбойники. Разницы нет.

Встреча неизбежна. Сходить с дороги в болото нет смысла. Прятаться — ниже достоинства. Фигура продолжает движение, занимая центр колеи. Дубина в руке опущена, но пальцы сжимают дерево так, что кора трещит.

Люди впереди замедляют шаг. Останавливаются. Замечают огромную, полуголую фигуру, вырастающую из дождя и сумерек. Шепот. Испуганные жесты. Один из них выставляет посох вперед, словно копье.

— Эй! — крик на языке, который звучит грубо, гортанно. Староанглийский. Слова ломаные, но смысл понятен. — Стой! Кто идет? Дьявол или человек?

Гигант не останавливается. Расстояние сокращается. Двадцать шагов. Десять. Пять.

Видны их лица. Страх. Глаза расширены. Они видят шрамы. Видят неестественную бледность кожи. Видят глаза, в которых нет зрачков, только ледяное сияние.

Они пятятся. Один крестится, бормоча молитву. Другой хватается за нож на поясе, но рука дрожит.

Гигант проходит мимо. Не замедляет шаг. Не поворачивает голову. Просто идет сквозь них, как ледокол сквозь тонкий лед. Плечо задевает крайнего пастуха. Тот отлетает в грязь, словно тряпичная кукла, сбитая лошадью. Крик боли. Хруст.

Остальные замирают, боясь дышать.

Гигант продолжает путь. Спина прямая. Походка размеренная. Ему нет дела до этих существ. Они — пыль. Они — фон.

Город ждет. Война ждет.

Зверь вернулся.

Дождь сменяется липкой моросью. Туман, густой и пахнущий болотом, стелется по земле, скрывая овраги и кочки. Ноги ступают по размокшей глине с влажным чваканьем. Холод больше не кусает кожу — он стал частью мира, константой, которую тело приняло и игнорирует. Внутри горит топка метаболизма, требующая топлива.

Голод скручивает внутренности в тугой узел. Желудок посылает в мозг сигналы боли, четкие и ритмичные, как удары молота. Резервы, накопленные за время сна, исчерпаны. Нужна еда. Немедленно.

Впереди, сквозь серую пелену, проступает силуэт. Низкая хижина, сложенная из грубого камня и дерна. Крыша просела, поросла мхом. Из отверстия в центре тянется тонкая струйка дыма. Ветер доносит запах.

Вареная репа. Старое сало. Дым.

Ноздри раздуваются, жадно ловя молекулы жира в воздухе. Рот наполняется слюной. Инстинкты вопят: «Убей и возьми». Разум, холодный и расчетливый, гасит этот импульс. Убийство привлечет внимание. Внимание — это погоня. Погоня — трата энергии. Обмен выгоднее грабежа. Пока что.

Шаги замедляются у покосившегося плетня. Во дворе грязь по колено. Худая коза, привязанная к колышку, шарахается в сторону, натягивая веревку. Ее блеяние срывается на визг. Животные чувствуют хищника раньше людей.

Дверь хижины — сколоченные доски, завешенные шкурой — приоткрывается. На порог выходит старик. Сгорбленный, лицо похоже на печеное яблоко, в руках — вилы. За его спиной мелькает тень. Женщина. Или подросток.

— Уходи! — крик скрипучий, наполненный страхом. Староанглийский диалект. Грубый, каркающий, понятный на уровне костей. — Здесь нечего брать! Мы заплатили налог!

Гигант замирает. Полная статика. Ни дыхания, ни движения глаз. Только вода стекает по широким плечам, смывая кладбищенскую землю. Вид полуголого великана с дубиной в руке заставляет старика отступить на шаг, но вилы он не опускает. Железо ржавое, но острое.

Взгляд голубых глаз сканирует угрозу. Вилы — дистанция полтора метра. Удар в живот или шею. Парировать дубиной, шаг вперед, сломать кисть, удар коленом в грудь. Смерть за две секунды.

Слишком просто.

Гигант медленно разжимает пальцы. Дубина падает в грязь с глухим шлепком. Ладони поднимаются вверх, демонстрируя пустые руки. На левом предплечье темнеет вязь рун, сейчас спокойных, не светящихся.

— Еда, — голос звучит впервые за столетия. Связки, отвыкшие от речи, выдают звук, похожий на скрежет камней в камнепаде. Слово древнее, почти забытое, но правильное.

Старик моргает. Вилы чуть опускаются.

— Ты кто? Дезертир? Норманн?

— Еда, — повтор. Тон не просящий. Констатирующий факт.

Взгляд перемещается в сторону. У стены хижины лежит куча нерубленых бревен. Топляк, вытащенный из болота. Узловатые, сырые стволы, твердые как железо. Рядом, в колоде, торчит топор. Топорище старое, отполированное ладонями, лезвие со сколами.

Гигант делает шаг к дровам. Старик дергается, выставляя оружие, но пришелец проходит мимо, игнорируя угрозу спиной. Это пренебрежение пугает больше агрессии.

Рука хватает рукоять топора. Пальцы смыкаются. Дерево ложится в ладонь как влитое. Инструмент. Оружие. Продолжение руки.

Рывок. Топор выходит из колоды легко.

Гигант берет самое толстое бревно — комель вяза, который два мужика тащили бы волоком. Поднимает одной рукой. Кладет на колоду.

Взмах.

Воздух рассекается со свистом. Удар. Звук, с которым лезвие входит в дерево, похож на выстрел. Полено разлетается на две ровные половины, отлетая в разные стороны.

Взмах. Удар. Взмах. Удар.

Ритм. Машина заработала. Никаких лишних движений. Только подъем руки, падение стали, треск древесины. Мышцы спины перекатываются под кожей, как живые существа. Шрамы натягиваются. Пар начинает валить от разогретого тела, смешиваясь с дождем.

Старик опускает вилы. Рот приоткрыт. Он видит не человека. Он видит силу, которую нельзя остановить. За пять минут гора дров вырастает втрое. То, на что ушла бы неделя работы больной спины, сделано за время, нужное, чтобы прочесть «Отче наш».

Последнее полено разлетается в щепки.

Гигант вгоняет топор в колоду. Глубоко. По самую проушину. Топорище вибрирует. Он поворачивается к хозяевам. Дыхание ровное. Ни капли пота, только дождевая вода.

Взгляд снова упирается в старика. Затем — на дверь, откуда тянет запахом похлебки.

— Еда.

Старик сглатывает. Крестится мелким, суетливым жестом. Кивает на дверь.

— Заходи… Божий человек. Или кто ты там есть.

Внутри темно и душно. Очаг посреди земляного пола чадит, выедая глаза. Тепло ударяет в лицо плотной волной. Тело реагирует мгновенно — кожа начинает покалывать, кровь приливает к конечностям.

За грубым столом сидит женщина. Молодая, но с лицом, серым от усталости. В руках — младенец, завернутый в тряпье. Она прижимает его к себе, глядя на вошедшего гиганта с ужасом загнанной лани.

Гигант не смотрит на нее. Его интересует только котел над огнем.

Старик суетится, достает глиняную миску. Черпает варево. Густая, серая каша из репы, ячменя и кусков сала. Запах, который в другой жизни показался бы тошнотворным, сейчас кажется амброзией.

Миска с стуком ставится на стол. Рядом ложится кусок хлеба — черствого, с примесью отрубей и песка.

Гигант садится. Лавка под ним жалобно скрипит, прогибаясь. Он не берет ложку. Рука хватает хлеб, разламывает его. Кусок отправляется в рот. Челюсти работают мощно, перемалывая жесткую корку. Вкус зерна. Вкус жизни.

Миску он подносит к губам и пьет прямо через край. Горячее варево обжигает глотку, падает в желудок тяжелым, сытным комом. Тепло разливается по венам. Боль голода отступает, сменяясь тупой, сытой тяжестью.

Старик и женщина наблюдают из угла. Шепчутся.

— …руны на руках… видел? — шепот старика едва слышен. — Древние. Как на камнях в долине.

— Он не говорит, — отвечает женщина. — Немой?

— Зверь. Ты видела, как он рубил? Топор легче пера в его руке.

Гигант слышит каждое слово. Слух, обостренный регенерацией, выхватывает звуки даже сквозь треск огня. Язык понятен. Интонации понятны. Страх. Благоговение. Отвращение.

Он ставит пустую миску на стол. Осматривает помещение. Взгляд цепляется за старый шерстяной плащ, брошенный на лавку у стены. Изъеденный молью, грязный, но теплый.

Встает. Подходит к плащу.

Старик дергается, но молчит. Плата за дрова была щедрой, но плащ — это лишнее. Однако спорить с горой мышц никто не решается.

Рука берет ткань. Грубая шерсть царапает пальцы. Гигант накидывает плащ на плечи. Ткань едва сходится на груди, но спину закрывает. Тепло сохраняется. Это главное.

Он поворачивается к выходу. Ни «спасибо», ни кивка. Сделка завершена. Работа — еда. Тепло — молчаливое согласие не убивать. Честный обмен.

У двери он замирает. Взгляд падает на младенца. Маленький сверток в руках женщины. Ребенок не плачет. Смотрит. Глаза черные, блестящие.

В голове вспыхивает образ. Другое лицо. Смех. Запах цветов. Боль.

Виктор — имя всплывает в сознании, как пузырь воздуха со дна болота — мотает головой. Хруст позвонков. Резкий, сухой щелчок. Женщина вздрагивает, прижимая ребенка сильнее.

Наваждение спадает.

Толчок двери. Холодный воздух снова бьет в лицо, но теперь он не страшен. Есть топливо. Есть укрытие для тела.

Снаружи дождь стих. Ветер разрывает тучи, открывая полоску бледного, холодного неба. Вдали, на горизонте, чернеют башни Йорка.

Там люди. Там железо. Там война. Король собирает войско. Глашатаи кричали об этом на дорогах, в памяти всплывают обрывки фраз, услышанных пока он шел. Крестовый поход. Иерусалим. Золото. Прощение грехов.

Грехи не нужны. Золото бесполезно. Но война — это среда обитания. Единственное место, где чудовище может спрятаться среди людей.

Ноги снова месят грязь. Шаг широкий, размеренный. Плащ развевается за спиной серым крылом. Руны на руках начинают тускло пульсировать, реагируя на приближение к скоплению смертей.

Йорк близко.

Идти осталось недолго. Обувь. Нужна обувь. Босые ступни дубеют, но это временно. В городе найдется мертвец с подходящим размером ноги. Или живой, которому сапоги уже не понадобятся.

Странник улыбается. Улыбка выходит кривой, жуткой, обнажая крепкие желтоватые зубы. Губы трескаются, выступает капля крови. Он слизывает её. Соленая.

Жизнь продолжается. Путь только начался.

Город Йорк встречает не колокольным звоном, а вонью.

Запах ударяет в лицо плотной, удушливой волной за полмили до ворот. Смесь человеческих испражнений, гнилой рыбы с реки Уз, угольной гари и дубленой кожи. Воздух здесь не движется. Он висит над узкими улицами тяжелым серым куполом, пропитанным дыханием тысяч людей и животных.

Стены города — темный известняк, влажный от бесконечной мороси. Зубцы на вершинах напоминают гнилые зубы в пасти черепа. У ворот толчея. Телеги, груженные бочками и сеном, месят колесами грязь, превращая дорогу в черное месиво. Крики возничих, мычание быков, плач детей.

Людской поток втягивается в каменную арку, как вода в сток.

Гигант в старом плаще вливается в эту реку. Его не останавливают стражники. Им нет дела до бродяг, если те не несут оружия. Алебарды стражи лениво перегораживают путь лишь торговцам, с которых можно стрясти пошлину. Нищих и оборванцев пропускают. Мясо нужно городу. Мясо нужно королю.

Улица за воротами сужается. Дома нависают над головой, почти соприкасаясь крышами. Вторые этажи выступают над первыми, закрывая небо. Темно. Тесно. Грязь под ногами стала жиже, чернее. В ней плавают очистки, щепки, дохлые крысы.

Виктор идет по центру. Толпа инстинктивно расступается. Люди чувствуют массу движущегося тела, даже не глядя. Плечо в плечо. Толчок. Кто-то матерится, оборачивается, видит лицо гиганта и давится словами. Взгляд ледяных глаз не обещает ничего, кроме переломов.

Шум.

Он везде. Стук молотков, звон металла, пьяные вопли из таверн, лай собак. Этот хаос звуков бьет по ушам, отвыкшим от цивилизации. Но мозг быстро отсекает лишнее, вычленяя угрозы. Лязг стали справа — кузница. Свист кнута слева — погонщик. Тяжелые шаги патруля впереди.

Центральная площадь.

Здесь пространство распахивается. Мощеная камнем площадь забита людьми. В центре — деревянный помост, наспех сколоченный из свежих досок. На нем — штандарты. Красные львы на золотом поле. Флаги мокнут под дождем, обвисают тяжелыми тряпками.

На помосте стоит человек. Глашатай. Толстый, в богатом, но забрызганном грязью камзоле. Его лицо красно от натуги.

— …Именем Ричарда, Короля Англии, Герцога Нормандии и Аквитании! — голос сорванный, хриплый, но усиленный луженой глоткой. — Господь призывает сынов своих! Гроб Господень осквернен неверными! Саладин топчет святыни копытами своих коней!

Толпа гудит. Кто-то крестится, кто-то плюет.

— Король дает серебро! — продолжает глашатай, звеня мешочком. — Король дает прощение грехов! Каждый, кто примет крест, очистится от скверны! Убийцы, воры, должники — трон прощает все, если меч послужит Богу!

Прощение.

Виктор стоит в задних рядах, возвышаясь над головами зевак. Слово не цепляет. Грехи — это прошлое, а прошлого нет. Но слово «серебро» и запах, идущий от полевых кухонь, расставленных у стены ратуши, имеют вес.

Запах гороха и свинины.

Рядом с помостом — длинные столы. За ними сидят писцы и военные. Сержанты в кольчугах и стеганых поддоспешниках ходят вдоль очередей, оценивая товар. Товар — это люди. Крестьяне с вилами, городские пьяницы, младшие сыновья без наследства, беглые преступники. Сброд.

Виктор движется к столам.

Очередь перед ним редеет. Какой-то щуплый паренек пытается доказать писарю, что ему есть шестнадцать. Сержант грубо толкает его в сторону:

— Следующий! Мясо нужно крепкое, а не жилы.

Гигант делает шаг вперед. Тень падает на стол писаря.

Писарь, лысый человек с чернильным пятном на носу, поднимает голову. Его глаза расширяются. Он задирает голову все выше и выше, пока не встречается взглядом с Виктором.

Тишина вокруг стола сгущается. Сержант, стоявший рядом и жевавший щепку, замирает. Он медленно вынимает щепку изо рта, сплевывает на брусчатку.

— Эка махина, — тихо произносит сержант. Его нос сломан, уши похожи на пельмени. Бертран. Опытный пёс войны. — Откуда вылез, здоровяк? Из преисподней?

Виктор молчит. Руки висят вдоль тела.

— Имя? — скрипит пером писарь.

— Виктор.

Голос звучит как камнепад в ущелье. Громко. Низко. Без интонации.

— Фамилия? Откуда родом? Чей вассал?

Молчание.

Бертран хмыкает, обходя гиганта по кругу. Хлопает ладонью по спине, проверяя ширину плеч. Рука тонет в складках старого плаща, но под ним чувствуется камень мышц.

— Пиши «Бродяга», — бросает сержант писарю. — Или «Немой». Какая разница. Этот стоит троих.

Писарь царапает пергамент.

— Оружие есть? — спрашивает Бертран, вставая перед Виктором. Он дышит перегаром и чесноком.

Отрицательный жест головой. Хруст шеи.

Бертран щурится. Этот звук ему знаком. Так хрустят кости перед тем, как сломаться. Но в глазах рекрута нет вызова. Только ожидание.

— К интенданту, — машет рукой сержант. — Получишь гамбезон и тесак. В строй к лучникам пока, таскать щиты. Лук ты все равно сломаешь.

Виктор протягивает руку. Ладонь раскрыта.

— Еда.

Бертран ухмыляется, обнажая гнилые пеньки зубов. Достает из поясного кошеля монету. Серебряный пенни. Бросает.

Виктор ловит монету в воздухе. Движение смазанное, слишком быстрое для таких габаритов. Серебро исчезает в кулаке.

— Пожрать дадут в казарме. Иди.

Интендантская палатка — навес у стены собора. Здесь пахнет сыростью, затхлой тканью и оружейным маслом. Горы тряпья свалены прямо на земле. Пирамиды копий, связки шлемов.

Интендант, тощий старик с бельмом на глазу, смотрит на нового рекрута с тоской.

— На тебя размеров не шьют, оглобля, — бормочет он, роясь в куче одежды. — На вот. Сняли с кузнеца, которого лошадь зашибла.

В руки Виктора летит сверток. Гамбезон — стеганая куртка, набитая паклей и конским волосом. Ткань грубая, грязно-бежевого цвета. На груди — темное, бурое пятно. Засохшая кровь. Дыра аккуратно заштопана грубой ниткой.

Виктор разворачивает одежду. Подносит к лицу.

Запах.

Пот. Страх. Моча. И старая, сладковатая кровь. Человек умер в этом. Умер в боли. Ткань помнит агонию.

Для Виктора это не имеет значения. Это просто слой защиты. Толстая ткань задержит стрелу на излете, смягчит удар дубины.

Он сбрасывает старый плащ на землю. Холодный воздух касается кожи, покрытой шрамами. Стоящие рядом рекруты отшатываются, увидев руны и рубцы на торсе. Шепот бежит по рядам: «Варвар... Язычник... Убийца».

Виктор натягивает гамбезон. Ткань трещит в плечах, но выдерживает. Рукава коротки, едва доходят до локтей, но грудь закрыта. Теснота привычна. Словно вторая кожа, которая всегда немного мала.

— Оружие! — рявкает интендант.

На прилавок падает фальшион. Тяжелый тесак с широким лезвием, расширяющимся к концу. Грубая работа, дешевое железо. Рукоять обмотана кожей.

Виктор берет оружие. Баланс смещен к острию. Рубящий удар будет страшным. Колоть им нельзя. Только рубить. Как мясо.

Пальцы сжимают рукоять. Кожа скрипит. Рука вспоминает тяжесть стали мгновенно. Мышечная память, древняя, как сами кости.

— Следующий!

Виктор отходит в сторону. У стены, под навесом, стоят котлы. Полевая кухня.

Он подходит к раздатчику. Тот, не глядя, плескает в деревянную миску черпак похлебки. Густая жижа, кусок жирного мяса, хлебная корка.

Виктор садится прямо на землю, у стены собора. Рядом — другие солдаты. Кто-то точит нож, кто-то играет в кости, кто-то молится.

Он ест.

Быстро. Механически. Ложка не нужна. Он пьет через край, вылавливая куски мяса пальцами. Вкус не важен. Важны калории. Энергия. Тело впитывает еду, как сухая губка воду. Желудок перестает болеть, наливаясь тяжестью.

Вокруг шум. Громкие разговоры о походе, о сарацинском золоте, о бабах в далеких землях.

— Слышал, у них бабы в шелках ходят, а под шелком — ничего, — гогочет рыжий парень с рябым лицом, сидящий рядом. — И кожа как молоко с медом.

— Ага, только евнухи с кривыми саблями тебе яйца отрежут раньше, чем ты подойдешь, — отвечает другой, постарше.

Смех.

Виктор не смеется. Он доедает хлеб, собирая крошки с ладони. Глаза смотрят поверх голов, на серые стены Йорка.

Он внутри. Он часть стаи. Теперь есть цель. Идти на восток. Убивать тех, на кого укажут. Получать еду.

Просто. Понятно.

Рядом садится кто-то мелкий. Тень падает на сапоги (которых у Виктора пока нет, босые ноги в грязи).

— Эй, здоровяк, — голос тонкий, быстрый. — Ты ту монету… серебро сержанта… спрячь лучше. Тут крыс много.

Виктор медленно поворачивает голову.

Рядом сидит паренек. Тощий, жилистый. Лицо острое, нос дергается, как у грызуна. Глаза бегают. Руки постоянно в движении — теребят край рубахи, крутят какую-то щепку.

— Я Жан, — парень шмыгает носом. — Но зовут Крысой. Не обижаюсь. Полезно быть крысой, когда коты дерутся.

Виктор смотрит на него. Сканирует. Угрозы нет. Слабость. Хитрость. Страх.

— Сапоги бы тебе, — продолжает Жан, кивая на ноги гиганта. — У меня есть… на примете. Один тут помер от лихорадки утром. Размер как раз на медведя. Покажу? За долю малую.

Виктор молчит секунду. Затем кивает. Один раз.

— Веди.

Жан расплывается в щербатой улыбке.

— Сработаемся, здоровяк. Ты большой, я быстрый. В Святой Земле такие нужны. Там жарко, говорят. И демоны водятся.

Виктор встает. Гамбезон натягивается на плечах. Он смотрит на Жана сверху вниз.

— Демоны везде, — произносит он тихо.

И они идут в глубь лагеря, туда, где пахнет болезнью и где можно найти обувь мертвеца. Йорк накрывает ночь, но огни костров только разгораются, освещая путь на войну.

Казарма — это не дом. Это брюхо больного зверя, набитое телами.

Длинный деревянный барак, реквизированный склад шерсти. Окна заколочены досками, щели заткнуты соломой, но сквозняк все равно гуляет по полу, шевеля пыль. Воздух здесь можно резать ножом. Он густой, теплый и вонючий. Смесь запахов сохнущих портянок, немытых пахов, прокисшего эля и дешевого табака.

Вдоль стен — нары, сбитые из грубых досок. На них, вповалку, лежат люди. Кто-то спит, издавая булькающие звуки. Кто-то стонет во сне, переживая прошлые или будущие битвы. Кто-то просто лежит, глядя в темноту потолка, где копошатся пауки.

Виктор сидит в углу.

Под ним — охапка гнилой соломы, кишащая насекомыми. Вши. Блохи. Мелкие, жадные твари, чувствующие свежую кровь. Они ползают под гамбезоном, кусают кожу, оставляя зудящие волдыри. Обычный человек уже изодрал бы себя в кровь ногтями.

Виктор не шевелится.

Абсолютная статика. Руки лежат на коленях, расслабленные и тяжелые, как кузнечные молоты. Дыхание едва заметно. Он не чешется. Нервная система регистрирует укусы — короткие вспышки раздражения — но мозг блокирует рефлекс. Зверь в засаде не отвлекается на москитов.

В центре барака, вокруг перевернутой бочки, горит сальная свеча. Желтый, дрожащий огонек выхватывает из полумрака лица. Круг игроков.

Кости стучат по днищу бочки. Сухой, резкий звук. Клац-клац.

— Шесть и пять! — визгливый голос. Жан «Крыса». — Плати, лысый! Святой Петр сегодня играет моей рукой!

Сидящий напротив — здоровенный детина с рябым лицом и бычьей шеей — сплевывает на пол. Слюна густая, коричневая.

— Ты мухлюешь, ублюдок, — рычит Рябой. — У тебя кости с наливом. Я видел, как ты их крутил.

— Обижаешь! — Жан прижимает руки к груди, звеня амулетами на шее. — Чистая удача! Божий промысел! Спроси кого хочешь!

Рябой тянется через бочку. Его рука, широкая и грязная, хватает Жана за воротник. Ткань трещит. Жан пищит, дрыгая ногами, но вырваться не может.

— Верни монеты, крысеныш, или я выдавлю тебе глаза и заставлю их сожрать.

Вокруг смеются. Никто не вмешивается. Драка — это развлечение. Скука в казарме страшнее смерти, и любая кровь веселит.

Виктор в углу медленно поворачивает голову.

Хруст.

Звук позвонков перекрывает гомон. Смех стихает. Один за другим солдаты поворачиваются к темному углу. Свеча едва добивает туда светом, выхватывая лишь бледное пятно лица и ледяной блеск глаз.

Виктор смотрит на Рябого. Не моргает. Не хмурится. Взгляд пустой, сканирующий. Он смотрит не в глаза, а на точку на горле, чуть выше кадыка. Туда, куда входит палец, чтобы сломать хрящ.

Рябой чувствует этот взгляд. Кожа на затылке холодеет. Хватка на воротнике Жана ослабевает. Животный инстинкт, древний страх перед хищником, шепчет: «Не трогай».

— Черт с тобой, — бурчит Рябой, отталкивая Жана. — Подавись. Но в следующий раз буду следить за твоими пальцами, мелкая дрянь.

Жан падает на солому, поправляя одежду. Его глаза быстро стреляют в сторону темного угла. Кивок. Едва заметный, благодарный.

Виктор отворачивается. Интерес потерян. Угроза миновала. Статика возвращается.

Утро приходит не с солнцем, а с пинком.

Дверь барака распахивается ударом ноги. Сержант Бертран стоит в проеме, силуэт на фоне серого, дождливого неба. В руках — палка.

— Подъем, мясо! — рев сержанта будит лучше трубы. — Хватит пердеть в солому! Король не платит за сон!

Солдаты вскакивают, сонные, злые, чешущиеся. Суматоха. Поиск сапог, ругань, толчки.

Виктор встает плавно. Он уже одет. Он не раздевался. Гамбезон стал частью тела. На ногах — сапоги, добытые Жаном. Старые, с чужой ноги, но крепкие.

Бертран идет вдоль строя, тыкая палкой в грудь солдатам.

— Ты — к пикинерам. Ты — на кухню, картошку чистить, рожа слишком тупая для меча. Ты... — палка упирается в грудь Виктора.

Сержант поднимает голову. Ему приходится задирать ее высоко. Виктор смотрит вниз, бесстрастно.

— А ты, оглобля... — Бертран жует губу. — Лука у тебя нет. Мечом махать в строю — своих порубишь. Сила есть, ума не надо. К лучникам. Будешь носильщиком.

Смешок в строю. Носильщик — должность для мулов или калек. Таскать связки стрел, запасные тетивы, колья для защиты от конницы. Работа тяглового скота.

Виктор не реагирует. Гордость — человеческое понятие. Работа есть работа.

Двор казармы. Дождь, как всегда. Грязь чавкает под ногами.

У телег суетятся интенданты. Грузят припасы. Лучники, элита в кожаных куртках, проверяют тисовые луки, смазывая их жиром от влаги.

— Эй, ты! — кричит капрал лучников, жилистый валлиец с отсутствующим ухом. — Сюда!

Перед телегой лежат связки кольев. Дубовые бревна, заостренные с двух концов, окованные железом. Ими огораживаются от рыцарской конницы. Тяжелые. Обычный солдат берет два, кряхтя и сгибаясь.

— Грузи на телегу, — командует капрал.

Виктор подходит. Наклоняется.

Рука хватает связку — пять кольев, стянутых веревкой. Вес — около ста фунтов.

Рывок.

Связка взлетает в воздух, как пучок соломы. Виктор кладет ее на плечо. Не сгибается. Позвоночник прямой, как мачта.

Вторая рука берет вторую связку. Еще сто фунтов.

Валлиец давится яблоком, которое жевал.

Виктор идет к телеге. Ноги глубоко уходят в грязь, но шаг не замедляется. Он несет груз, под которым сломался бы мул, с пугающей легкостью. Дыхание ровное. Лицо каменное.

— Еще, — говорит он, сгрузив колья.

Капрал моргает.

— Еще... да. Бери вон тот ящик. Стрелы.

Ящик с оперенными стрелами. Громоздкий, неудобный. Двое солдат тащат такой за ручки, матерясь на каждом шагу.

Виктор подхватывает ящик. Прижимает к груди, как ребенка. Идет.

Вокруг начинают собираться зрители. Солдаты толкают друг друга локтями, указывая на гиганта.

— Смотри, как прет.

— Жилы лопнут.

— Не, это не человек. Это голем. Жид его сделал из глины, говорю вам.

Виктор не слышит. Он вошел в ритм. Взять. Поднять. Нести. Положить. Цикл. Простое, понятное действие. Мышцы наливаются горячей кровью, приятно гудят. Руны под рукавами гамбезона теплеют. Труд глушит мысли. Труд убивает время.

К нему подбегает Жан. В руках у него какой-то мешок, явно украденный.

— Ты даешь, здоровяк! — шепчет Крыса, семеня рядом. — Сержант уже поставил на тебя два шиллинга в споре с кузнецом. Говорит, ты поднимешь наковальню.

Виктор ставит очередной ящик. Поворачивается к Жану.

— Вода.

Жан кивает, мгновенно исчезает и появляется через минуту с бурдюком. Виктор пьет, не касаясь губами горлышка. Вода теплая, затхлая, но жажда утолена.

— Мы отплываем завтра, — говорит Жан, глядя на сборы. Его лицо на миг теряет плутоватое выражение, становится старым и усталым. — В Дувр. А там — море. Я боюсь моря, Виктор. Там негде спрятаться.

Виктор вытирает рот тыльной стороной ладони. Смотрит на серые тучи, ползущие с востока.

— Море — это просто вода, — произносит он. — Вода и глубина.

Он берет следующую связку кольев.

Сзади, у ворот, слышится шум. Пьяные крики. Драка. Обычное дело перед походом. Страх выливается в агрессию.

Виктор замирает на секунду, прислушиваясь. Звук удара кулака по лицу. Звук падающего тела.

Его это не касается. Пока.

Он продолжает работать. Машина для переноски тяжестей. Спящий Бог Войны, работающий грузчиком, пока история готовит для него настоящую сцену.

Ночь опускается на Йорк. Завтра — дорога. Завтра — начало конца привычного мира.

Таверна «Слепой Мельник» у самых доков — не место для отдыха. Это преддверие чистилища.

Дверь, обитая железом, распахивается от удара плечом. Внутрь врывается клуб пара и ледяного ветра, смешиваясь с густым, табачным чадом зала. Шум ударяет по ушам стеной: рев сотни глоток, стук кружек, визг служанок, фальшивая трель лютни, которую никто не слушает.

Виктор входит.

Пригибается, чтобы не задеть притолоку. Гамбезон промок насквозь. Ткань потяжелела, впитала влагу йоркширского дождя, пахнет псиной. Холод пробрался внутрь, остужая мышцы, делая движения тягучими. Телу нужно тепло.

Взгляд сканирует помещение.

Полумрак, разрезанный лучами от сальных факелов. Столы забиты телами. Солдаты, матросы, портовые шлюхи. Красные, потные лица. Рты, разинутые в крике или смехе. Зубы гнилые, глаза шальные. Здесь пьют, как в последний раз. Для многих это правда. Завтра — море. Послезавтра — война.

В дальнем конце зала — очаг.

Огромный, каменный зев, в котором ревет огонь. Пламя лижет черные от сажи стены. Жар чувствуется даже у порога. Это цель.

Но путь прегражден.

У самого огня, заняв лучший стол, сидит компания. Пятеро. Ландскнехты, судя по разномастным доспехам и широким шляпам с перьями. Наемники. Люди, продающие смерть за золото. Они громче всех. Жрут жареное мясо, бросая кости на пол. Лапают визжащую девку.

В центре — гигант. Не такой высокий, как Виктор, но шире в поясе. Гора жира и мяса, обтянутая бычьей кожей. Лицо — красный блин с маленькими, злобными глазками. Шрам через весь лоб.

Виктор начинает движение.

Он идет сквозь толпу, как баржа сквозь камыш. Люди отлетают в стороны. Кто-то пытается возмутиться, хватается за нож, но, увидев спину проходящего, умолкает. Инстинкт самосохранения в тавернах работает быстрее разума.

Шаг. Еще шаг.

Пространство перед очагом. Жар обжигает лицо, высушивая влагу на коже. Приятно. Мышцы расслабляются. Руны на руках наливаются теплом.

Наемники замечают чужака.

Разговоры за столом стихают. Красный гигант — его зовут Грут, или Грат, имя не важно, важна масса — медленно поворачивает голову. В руке — оловянная кружка размером с ведро.

— Ты заблудился, жердь? — голос Глaваря гулкий, булькающий жиром. — Места заняты. Проваливай к параше.

Смех. Свита поддерживает вожака. Девка на коленях хихикает, глядя на мокрого, мрачного пришельца.

Виктор не отвечает. Он смотрит на огонь. Ему нужно тепло. Стол мешает. Люди мешают.

Он делает шаг вперед. Рука тянется к пустой табуретке у края огня. Просто сесть. Просто высохнуть.

Удар.

Кружка летит в голову. Тяжелый оловянный снаряд, пущенный умелой рукой. Виктор чуть склоняет голову. Кружка пролетает в дюйме от уха, врезается в стену. Эль брызжет пеной.

Теперь тишина накрывает и соседние столы. Таверна замирает. Все любят драки. Особенно когда дерутся большие звери.

Главарь встает. Скамья с грохотом отлетает назад. Он огромен. Живот нависает над поясом, но руки толщиной с бревна. В правой руке появляется нож. Длинный, кривой забойный нож.

— Ты глухой? — рычит наемник. — Я сказал — пошел вон!

Виктор медленно переводит взгляд с огня на человека.

Глаза вспыхивают. На секунду в полумраке таверны голубая радужка становится белой. Зрачки исчезают.

— Место, — слово падает камнем.

Наемник звереет. Его авторитет под угрозой. Перед своими. Перед девкой.

— Я вырежу тебе печень, ублюдок!

Рывок. Наемник бросается вперед. Нож идет снизу вверх, в живот. Удар подлый, умелый. Рассчитан на то, чтобы выпустить кишки на пол.

Виктор не отступает. Не блокирует.

Шаг навстречу.

Левая рука перехватывает запястье с ножом. Жестко. Пальцы смыкаются стальным капканчиком. Слышен хруст. Негромкий, но отчетливый треск ломающихся костей запястья.

Наемник орет. Нож падает.

Но это только начало.

Правая рука Виктора хватает наемника за горло. Прямо под челюсть. Пальцы вдавливаются в жир, находя трахею.

Рывок вверх.

Законы физики перестают работать. Сто пятьдесят килограммов живого веса отрываются от пола. Наемник болтает ногами в воздухе. Его лицо синеет, глаза вылезают из орбит. Хрип.

Виктор держит его на вытянутой руке. Статика. Никакого напряжения на лице. Будто держит котенка.

Остальные четверо наемников вскакивают. Хватаются за мечи.

Виктор поворачивается. Вместе с грузом. Тело наемника служит щитом.

Взгляд Виктора упирается в стену. Там окно. Узкое, затянутое бычьим пузырем, с деревянными ставнями.

Движение корпуса. Разворот плеч.

Виктор швыряет тело.

Наемник летит через половину зала. Живой снаряд. Он врезается в оконный проем. Треск дерева. Звон лопающихся рам. Вопль обрывается где-то снаружи, в грязи улицы, с глухим, влажным шлепком.

Дыра в стене зияет чернотой. Внутрь врывается ветер.

В зале — гробовая тишина. Слышно только треск поленьев в очаге.

Четверо оставшихся наемников стоят с обнаженными клинками. Но никто не делает шаг. Они смотрят на дыру. Потом на Виктора. Потом снова на дыру.

Виктор отворачивается от них. Подходит к огню. Берет табуретку, ставит ближе к пламени. Садится.

Протягивает руки к огню. Пар начинает валить от рукавов гамбезона.

— Эй! — один из наемников, самый молодой, делает неуверенный выпад. Честь отряда требует крови. — Ты покойник!

Лязг.

Что-то тяжелое падает на стол между Виктором и наемниками.

Все оборачиваются.

Сержант Бертран.

Он стоит, опираясь на двуручный меч в ножнах. Жует свою вечную лакрицу. Лицо скучающее. Рядом с ним — десяток городских стражников с алебардами.

— Хватит, — голос Бертрана тихий, но перекрывает шум крови в ушах. — Представление окончено.

Наемник опускает меч.

— Он убил Ганса! Выкинул в окно!

— Ганс живой, — Бертран сплевывает черную слюну в огонь. — В дерьме, правда, по уши, но живой. Жыр спас. А вы... — он обводит взглядом четверку. — Убирайтесь. Или я прикажу повесить вас за нарушение спокойствия. Завтра отплытие. Мне не нужны трупы в таверне.

Наемники переглядываются. Злоба борется со страхом. Страх побеждает. Они пятятся, бормоча проклятия, и исчезают в толпе.

Бертран подходит к огню. Ставит ногу на лавку рядом с Виктором. Смотрит на профиль гиганта. На спокойные руки, греющиеся у пламени.

— Ты не носильщик, — говорит сержант. Утверждение.

Виктор молчит. Смотрит на угли.

— Носильщики не кидают боровов в окна одной левой, — продолжает Бертран. — И не сидят так спокойно, когда в спину дышит сталь.

Сержант наклоняется ближе. От него пахнет кислым вином и старой кожей.

— Кто ты? Дезертир? Беглый рыцарь?

Молчание.

— Плевать, — Бертран выпрямляется. — Мне плевать, кто ты был. Важно, кто ты есть. А ты — таран.

Он достает из кошеля монету. Золотой. Крутит в пальцах.

— Я переведу тебя из обоза. В авангард. Жалованье двойное. Но и сдохнешь первым. Согласен?

Виктор поворачивает голову. Хруст шеи.

Взгляд голубых глаз встречается с прищуром старого вояки. В этом взгляде нет жадности до золота. Нет страха смерти. Только холодное понимание сделки.

Авангард — это битва. Битва — это место, где зверь может быть собой.

— Согласен, — голос Виктора звучит как треск горящего полена.

Бертран кидает монету. Виктор не ловит ее. Золото падает в золу у его ног.

— Завтра на рассвете. Порт. Не опаздывай, таран.

Сержант разворачивается и уходит, расталкивая зевак.

Виктор остается у огня. Он смотрит, как пламя пожирает дерево. Тепло проникает в кости, разгоняя могильный холод.

В углу зала, спрятавшись за бочкой, Жан «Крыса» крестится, глядя на спину своего нового друга. Он только что выиграл кучу денег на ставках, но радости нет. Только липкий страх от понимания, с кем связала его судьба.

Зверь греется. Зверь ждет.

Дувр. Край земли.

Здесь мир заканчивается. Обрывается резко, будто отсеченный гигантским топором. Белые скалы, изъеденные ветром и солью, нависают над свинцовой водой, похожие на обнаженные кости черепа великана. Небо сливается с морем в единую серую массу, давящую на плечи.

Дождя нет. Есть взвесь. Ледяная, соленая пыль, висящая в воздухе. Она оседает на губах, превращая каждый вдох в глоток рассола. Она разъедает железо кольчуг, заставляет кожу дубеть, а дерево гнить.

Порт — муравейник, растревоженный палкой.

Тысячи людей стекаются к причалам. Узкие улочки Дувра забиты. Река из тел, телег, лошадей и оружия течет вниз, к воде. Грохот стоит такой, что не слышно собственного крика. Ржание коней, которых силой загоняют на трапы. Скрип лебедок. Удары молотков. Ругань на десятках языков — английском, французском, нормандском, валлийском.

Виктор идет в общем строю.

Шаг тяжелый, впечатывающий сапоги в мокрую гальку. Гамбезон, просоленный потом и морем, сидит как влитая кожа. На плече — мешок с пожитками: точильный камень, запасные портянки, кусок вяленого мяса. На поясе — фальшион в грубых кожаных ножнах.

Он не смотрит по сторонам. Взгляд устремлен вперед, на лес мачт.

Корабли.

Сотни их. Когги — пузатые, неуклюжие, похожие на деревянные скорлупки орехов. Эснекки — длинные, хищные, с высокими носами. Они качаются на волнах, трутся бортами о причал, скрипят, словно жалуются на судьбу.

Запах порта перебивает все. Гниющая рыба. Деготь. Мокрые канаты. Человеческие испражнения, стекающие в гавань. И над всем этим — острый, металлический запах моря.

Для большинства рекрутов это запах страха. Крестьяне из глубинки Йоркшира никогда не видели столько воды. Для них море — это бездна. Могила без креста.

Рядом семенит Жан. Лицо Крысы зеленоватое, под цвет воды в гавани. Руки судорожно перебирают связку амулетов на шее — заячья лапка, ржавый гвоздь с распятия, какой-то сушеный корень.

— Плюнь, — шепчет Жан, дергая Виктора за рукав. — Плюнь через левое плечо, здоровяк. Дурной знак. Чайка села на мачту задом наперед. Мы утонем. Точно утонем.

Виктор не плюет. Он останавливается у трапа.

Корабль перед ними — «Морской Вепрь». Старое, латаное судно с широкой палубой. Борта покрыты слоем водорослей и ракушек. Из трюма тянет кислым духом — там уже погрузили припасы. Бочки с солониной, мешки с зерном, бочонки с элем.

Трап — две скользкие доски, переброшенные с камней на борт. Перила — провисшая веревка.

Сержант Бертран стоит у начала трапа, отмечая людей в списке.

— Живее, крысы сухопутные! — орет он, перекрикивая шум прибоя. — Кто упадет — того не ловим! Море любит идиотов!

Очередь движется медленно. Солдаты ступают на доски с опаской, хватаясь за канат побелевшими пальцами. Лошади упираются, бьют копытами, чувствуя нестабильность опоры.

Очередь Виктора.

Сапог ступает на дерево. Доска прогибается под весом, скрипит.

Внизу, в щели между причалом и бортом, бурлит темная вода. Пена, грязь, щепки. Если упасть туда — раздавит бортом о камень. Смерть мгновенная и грязная.

Виктор не смотрит вниз. Он смотрит на горизонт.

Тело ловит ритм качки еще до того, как ноги касаются палубы. Вестибулярный аппарат, настроенный на битву, мгновенно адаптируется к новой среде. Земля уходит. Начинается зыбь.

Шаг на палубу.

Дерево под ногами живое. Оно дышит, вздымается и опадает. Большинство солдат тут же падают на колени или хватаются за фальшборт, борясь с тошнотой. Желудки, привыкшие к тверди, бунтуют.

Виктор стоит ровно. Ноги чуть расставлены, колени пружинят, компенсируя крен. Абсолютная статика в динамике. Он часть корабля.

— В трюм! — командует боцман, одноглазый детина с кнутом. — Палубу освободить для такелажа! Все вниз, в брюхо!

Люк в палубе — черный квадрат. Лестница уходит в темноту. Оттуда несет спертым воздухом и крысами.

Жан замирает у люка. Его трясет.

— Я не могу, — шепчет он, глядя в темноту расширенными глазами. — Там гроб. Мы там задохнемся. Я лучше здесь... на веревках...

Боцман замахивается кнутом.

— Вниз, гнида!

Удар не достигает цели. Рука Виктора перехватывает запястье боцмана. Не ломает, просто держит. Останавливает движение.

Боцман оборачивается, готовый взорваться бранью, но видит глаза. Холодные. Пустые. Светящиеся изнутри в пасмурном свете дня.

Слова застревают в горле.

Виктор отпускает руку. Легкий толчок в плечо Жана.

— Иди.

Голос не терпит возражений. Жан всхлипывает, крестится и лезет в люк. Виктор следует за ним.

Последний взгляд на берег.

Скалы Дувра уже не кажутся гигантскими. Они уменьшаются, теряют детали. Серые полосы тумана начинают поглощать остров. Земля, где он проснулся, где впервые убил после сна, где нашел имя, исчезает.

Чувства?

Нет. Ни тоски, ни патриотизма. Англия была просто временной стоянкой. Холодной могилой, из которой он вылез. Земля — это грязь. Она везде одинакова.

Единственное, что вызывает отклик — вибрация под ногами. Корабль отчаливает. Канаты отданы. Паруса, тяжелые от влаги, с хлопком ловят ветер.

Судно кренится. Вода за бортом шипит, рассекаемая тупым носом когга.

Виктор спускается в трюм.

Здесь темно. Свет пробивается только через щели в палубном настиле. Теснота невероятная. Сотни людей набиты в узкое пространство, как сельди в бочку. Сидят на тюках, лежат друг на друге.

Звуки меняются. Шум ветра глуше. Зато слышен скрип корпуса — каждая доска стонет под напором воды. Плеск волн о борта снаружи звучит как удары ладоней.

И запах. Концентрат страха и блевотины. Первых уже вывернуло.

Виктор находит свободный угол между двумя бочками с водой. Садится. Спина упирается в шпангоут. Дерево вибрирует, передавая энергию моря прямо в позвоночник.

Жан жмется к его боку, дрожа как осиновый лист.

— Мы умрем, — скулит Крыса. — Корыто дырявое. Я видел, как швы текут. Крысы бегут...

— Спи, — говорит Виктор.

Он закрывает глаза. Темнота под веками привычна. Шум моря напоминает что-то очень древнее. Гулкое. Ритмичное.

Драккары?

Вспышка памяти. Узкая лодка. Голова дракона на носу. Ледяные брызги Северного моря. Вкус крови на губах. Смех рыжебородого вождя рядом.

Картинка исчезает, смытая реальностью сырого трюма.

Но ощущение остается. Вода — это не враг. Вода — это дорога. Дорога к войне.

Корабль выходит из гавани. Качка усиливается. «Морской Вепрь» зарывается носом в волну, затем взмывает вверх. Желудки людей в трюме совершают кульбиты. Стоны усиливаются.

Виктор сидит неподвижно. Его дыхание подстраивается под ритм волн. Вдох на подъеме. Выдох на спуске.

Где-то там, за горизонтом, есть солнце. Есть песок. Есть золото, которое обещали короли. Но главное — там есть кровь. И забвение, которое она дарит.

Глава заканчивается не точкой. Она заканчивается скрипом дерева и шумом бесконечной воды.