Для тебя бессмертный III

Холод. Белый, отполированный до тошнотворного блеска мрамор жжет босые ступни.

В ноздри бьет резкий, химический запах. Не привычная веронская кислятина из уличных канав, а чистый озон. И пепел. Тяжелый, удушливый запах сожженных костей.

Глаза медленно открываются. Слишком светло. Золотые колонны уходят в неестественно синее, безупречное небо. Архитектура вокруг кричит о безвкусном, избыточном пафосе, от которого сводит зубы.

Олимп.

Осознание приходит лениво, растягиваясь тягучей патокой. Сон. Очередная дурная шутка перегруженного тысячелетиями мозга. Но острая мраморная крошка впивается в кожу вполне реально, пульсирующей болью доказывая, что галлюцинация пугающе качественная.

Дикий, надрывный рев разрывает идиллическую тишину.

Взгляд неспешно поворачивается на звук.

Мчится. Гора перекатывающихся мускулов, густо покрытая мертвенно-бледным пеплом. Ядовито-красная татуировка рассекает лысый череп. Глаза навыкате, полные первобытного, тупого бешенства. В руках на толстых цепях крутятся широкие зазубренные клинки, оставляя в воздухе шипящие огненные шлейфы.

Кратос. Убийца пантеонов, ходячий сгусток перекачанного тестостерона и непроработанных детских травм.

Спартанец орет. Что-то про месть, про кровь, про великую битву. Слюна брызжет из перекошенного рта, грязными каплями падая на идеальный белый пол.

Губы кривятся в откровенной, широкой зевоте. Ладонь лениво прикрывает рот.

— Слишком громко для дешевой галлюцинации, — голос звучит хрипло, гася чужую истерику ледяным презрением. — И слишком лысо. Компенсируешь размер кинжалов криком?

Спартанец задыхается от наглости. Огонь на клинках вспыхивает ярче. Прыжок. Цепи звенят, раскаленная сталь со свистом рассекает воздух, метя точно в шею.

Никаких красивых блоков. Никакого благородного парирования.

Тело просто падает вниз, пропуская огненную смерть в волосе от макушки. Жесткий, резкий перекат по мрамору. Лезвия с грохотом врубаются в пол, высекая фонтан каменных брызг.

Подняться сбоку. Быстрее, чем успеет развернуться эта неповоротливая гора пепельного мяса.

Удар кованым носком сапога. Не в грудь. Под коленную чашечку.

Сустав мерзко хрустит. Спартанец рычит, теряя равновесие, заваливаясь на одно колено. Пальцы левой руки жестко впиваются в красную татуировку на затылке, рывком опуская лысую башку еще ниже. Правое колено с чудовищной силой летит навстречу.

Встреча кости с костью.

Звук ломающегося божественного черепа разносится по Олимпу влажным, гулким эхом. Кровь — густая, горячая, пахнущая медью — брызжет на лицо, заливает глаза. Хватка разжимается. Гора мускулов тяжелым мешком валится на пол. Мышцы жалко дергаются в предсмертной агонии.

Взгляд скользит по трупу. Разочарование горчит на языке. Скучно. Слишком быстро. Подошва брезгливо вытирается о красную спартанскую юбку.

Шаг через мертвое тело. Впереди огромные золотые двери. За ними ждет остальной цирк.

Створки поддаются с тихим звоном. Пиршественный зал. Амфоры, нектар, шелка. И трое идиотов в тогах. Аполлон сверкает идеальной укладкой. Гермес переминается на крылатых сандалиях. Арес пучит глаза, нервно сжимая рукоять гладиуса.

Запах сладких благовоний вызывает тошноту.

Аполлон открывает идеальный рот для пафосной речи. Не ждать. Атаковать первым.

Рывок вперед. Стол с фруктами с грохотом летит в сторону Ареса, сбивая бога войны с ног. Гермес бросается наперерез. Слишком быстро для смертного. Но здесь нет смертных.

Рука выхватывает из ближайшей ниши тяжелый бронзовый кувшин с вином. Короткий замах. Удар наотмашь. Не по голове — по ногам. Бронза сминает крылатую сандалию, в кашу дробит лодыжку. Быстроногий вестник по-собачьи воет, кубарем летя по скользкому полу.

Аполлон успевает вскинуть лук. Дистанция сокращается в три долгих прыжка. Лук ломается о выставленное колено. Пальцы жестко ложатся на гладкое лицо бога солнца. Большие пальцы с силой, без капли сомнения, вдавливаются в сияющие золотистые глаза.

Влажный хлопок. Вопль, от которого лопаются хрустальные кубки на столах. Золотая кровь брызжет сквозь пальцы, обжигая кожу приторной сладостью. Тело слепого бога отбрасывается в сторону.

Арес успевает подняться из-под завалов стола. Замахивается мечом. Резкий уход в слепую зону. Подсечка. Арес тяжело рушится на спину, со свистом выбивая воздух из легких. Тяжелый сапог опускается прямо на пах, скрытый тонкой тканью. Влажный хруст. Сдавленный хрип. Лезвие вырванного из ослабевших рук гладиуса плавно, методично входит в горло пускающего пузыри божества.

Три трупа. Меньше минуты. Дыхание абсолютно ровное. Только липкая золотая сукровица стягивает кожу на руках.

Звон доспехов. В зал величественно вплывает Афина. Эгида сверкает, копье идеально сбалансировано. Глаза полны ледяной, вековой мудрости. Начинается лекция. О хаосе, о космическом порядке, о глупости дерзких нарушителей покоя. Слова текут патокой, убаюкивая, отвлекая внимание. Попытка взять тактикой.

Взгляд скучающе скользит по разгромленному залу. На полу валяется обломок древка от копья Ареса. Заостренный, неровный край.

Носок сапога незаметно поддевает деревяшку, подкидывая в воздух. Пальцы привычно смыкаются на шершавом дереве. Речь богини достигает кульминации.

Короткий, резкий, лишенный всякого изящества замах.

Обломок летит с устрашающей скоростью. Хруст. Дерево пробивает идеальную белую шею прямо под обрезом шлема. Мудрость булькает. Безупречные губы изрыгают поток крови. Богиня тяжело падает на колени, судорожно хватаясь за торчащую из горла деревяшку.

Шаг вперед. Взгляд сверху вниз.

— Много слов. Мало дела. Посредственная стратегия.

Сапог лениво упирается в грудь, толкая бьющееся в конвульсиях тело в лужу чужой крови.

Выход на широкую террасу. Ветер приятно холодит разгоряченное лицо. Пальцы брезгливо вытираются о шелковую портьеру. В густой тени колонны — едва заметное движение. Запах сырой могильной земли и тлена.

Аид. Старый знакомый.

Никаких мечей. Обоюдный, усталый кивок.

— Ремонт здесь отвратительный, — слова срываются с губ вместе с выдохом. — Слишком много золота. Режет глаза.

Аид хмыкает, поправляя черную тогу. Флегматично пожимает плечами. Милая, тихая беседа двух существ, давно постигших истинную цену вечности. Обсуждение погоды. Жалобы на перенаселение Тартара. Приятно встретить единственное адекватное лицо в этом кричащем цирке уродов. Владыка мертвых не пытается остановить резню, лишь растворяется в тенях, уступая дорогу.

Возврат в длинные коридоры. Воздух резко тяжелеет. Вонь гнилых водорослей, йода и морской соли бьет по обонянию.

Посейдон. Преграждает путь, потрясая огромным гудящим трезубцем. Начинает нести пафосную чушь про мощь глубин. Затем следует ошибка. Фатальная, непоправимая ошибка. В попытке задеть за живое, морской владыка бросает грязную фразу.

Оскорбление матери. Слово «шлюха» гулким эхом бьется о мраморные своды.

Скука испаряется мгновенно. Внутри вспыхивает ледяная, арктическая ярость. Мир сужается до одной пульсирующей точки.

Рывок. Посейдон вскидывает трезубец, ударяя древком о пол. Плотная стена воды бьет в грудь, сбивая с ног. Быстрое, жесткое скольжение по мокрому мрамору. Кувырок. Дистанция разорвана. Прыжок.

Пальцы намертво впиваются в густую, мокрую бороду бога. Резкий рывок вниз и на себя. Лоб с жутким хрустом врезается в чужую переносицу. Дезориентация. Левое колено с размаху дробит ребра. Хруст костей под влажной плотью звучит как идеальная симфония.

Начинается садистское, показательное уничтожение. Удары становятся медленнее. Болезненнее. Разорванная кожа. Сломанные суставы. Посейдон падает, захлебываясь собственной кровью. Голые руки смыкаются на мокрой шее. Мышцы вздуваются от напряжения. Сухожилия трещат.

Тяжелый, влажный хруст позвонков. Голова с мерзким чавканьем отрывается от туловища. Пальцы разжимаются, брезгливо роняя кусок мяса на пол. Ладонь перехватывает тяжелый трезубец из остывающих пальцев. Древко приятно вибрирует скрытой мощью.

Широкая, уходящая в небо лестница к главному трону. Воздух становится совсем жидким. Электричество покалывает кожу мелкими иглами. Предвкушение хорошей драки, без которой вечность становится пресной.

Вершина Олимпа. Зевс. Мечет молнии, небеса раскалываются от грома. Разряд бьет прямо в широкую грудь. Запах собственной паленой кожи и кипящей крови. Рана мгновенно затягивается с тошнотворным шипением. В горле рождается хриплый, издевательский смех. Нордический прищур ловит черные тени в грозовых облаках. Знакомый, резкий кар воронов. Хугин и Мунин. Одноглазый Всеотец внимательно смотрит из своего Асгарда. Спектакль получает идеального зрителя.

Трезубец балансируется в руке. Центр тяжести идеален. Короткий разбег. Бросок.

Золотое древко со свистом рассекает ионизированный воздух. Зевс не успевает даже поднять руку. Три лезвия с жутким хрустом пробивают широкую грудь, намертво пригвождая Громовержца к спинке его же вычурного трона.

Тишина. Только влажные, сипящие хрипы умирающего бога и шелест вороньих крыльев в вышине. Стоять над поверженным царем Олимпа, тяжело втягивая носом запах озона и крови. Задумчивый, долгий взгляд в грозовое небо. Густая слюна собирается во рту. Смачный, полный презрения плевок падает прямо на застывшее лицо Зевса. Точка.

Пространство плывет. Раскаленный античный мрамор теряет форму, стекая в липкую, серую темноту.

Запах озона и горящей божественной плоти резко обрывается. В ноздри бьет тяжелый, густой дух реальности. Затхлый аромат жженого воска. Кислые нотки пролитого с вечера вина. Едкий запах собственного холодного пота.

Глаза открываются.

Никакого слепящего олимпийского неба. Только тяжелый бархатный балдахин кровати в покоях Палаццо делла Раджоне. Полумрак. Влажные простыни мерзко липнут к спине.

Пальцы судорожно сжимаются, ища гладкое, гудящее мощью древко отнятого у Посейдона трезубца. Находят лишь скомканный шелк.

Грудная клетка тяжело вздымается. Выдох со свистом вырывается сквозь стиснутые зубы. Фантомное ощущение абсолютного, всесокрушающего могущества медленно растворяется в утренней прохладе каменного замка.

Сны стали слишком пафосными. Слишком много кричащего золота, слишком много дешевой театральности. Идеальная метафора гниющего мироздания, где даже выдуманные боги ведут себя как истеричные портовые шлюхи.

Губы кривятся в презрительной усмешке. Зевс. Кратос. Какая чушь.

Густая слюна собирается во рту. Плевок летит прямо на каменный пол.

Сбросить мокрое одеяло. Босые ступни касаются ледяных плит. Этот холод — настоящий. Отрезвляющий. Больше никаких галлюцинаций.

Подойти к медному тазу. Вода за ночь остыла до ломоты в костях. Зачерпнуть полные ладони. Плеснуть в лицо. Ледяные капли стекают по широкой груди, впитываясь в плотную ткань нижних штанов. Смыть остатки античного бреда.

Взгляд в массивное венецианское зеркало. Оттуда смотрит не пафосный небожитель, а хищник. Голубые глаза горят холодным, прагматичным огнем. Волосы растрепаны. На шее ровно бьется жилка.

Идеальное, не тронутое шрамами тело. Тысячелетнее проклятие, завернутое в безупречную физиологическую оболочку.

За открытым стрельчатым окном занимается рассвет. Небо над Ломбардией наливается цветом свежей артериальной юшки.

Прислушаться. Никакого утреннего благовеста. Никакого перезвона.

Тишина.

Леонардо постарался на славу. Все святые языки вырваны с корнем из городских колоколен и отправлены в плавильные печи. Верона лишилась голоса, но обрела зубы. Бронзовые, огнедышащие зубы, готовые рвать миланскую плоть.

Натянуть свежую рубаху. Плотный лен приятно царапает кожу. Поверх — простой, потертый кожаный колет. Никакой расшитой золотом епископской сутаны. Сегодня не будет лицемерных месс и проповедей о смирении. Сегодня день цифр, крови и логистики.

Тяжелые сапоги. Знакомый скрип жесткой кожи. Широкий ремень с засапожным ножом. Надежность стали всегда лучше любых молитв.

Дверь в покои тихо скрипит.

На пороге вырастает массивная фигура Штарка. Немец выглядит так, словно не спал неделю. Под глазами черные провалы. Квадратная челюсть намертво сжата. На широких плечах лежит густой слой уличной пыли.

Короткий, понимающий кивок вместо приветствия.

— Караван готов, — голос генерала звучит как скрежет ржавой пилы. — Тридцать укрепленных телег. Рессоры скрипят, оси прогибаются. Золото тяжелое. Патриции выли всю ночь, но отдали всё. Лореданы попытались утаить сундук с фамильным серебром.

Взгляд ледяных глаз сверлит немца.

— И?

— Сундук уже в телеге. Глава семьи в пыточной. Без ногтей на правой руке.

Широкая, искренняя усмешка. Идеально. Старый добрый немецкий порядок.

— Оставь графа висеть на дыбе до обеда. Пусть поразмыслит о смертном грехе стяжательства. Потом отпусти. Страх должен ходить по улицам на двух ногах и рассказывать соседям, как невыносимо больно лгать Святой Церкви.

Штарк деревянно кивает. В его глазах плещется жуткая смесь собачьей преданности и животного ужаса.

Подойти к дубовому столу. Налить в серебряный кубок вина. Обычного, кислого тосканского. Глушить спирт с самого утра — дурной тон даже для бессмертного.

Крупный глоток. Горло приятно обжигает кислотой.

— Когда выступаете?

— Через час. Гвардия в оцеплении. Двести лучших, проверенных бойцов. Пойдем по старой римской дороге на север. Прямиком к ледникам.

В груди шевелится холодное, расчетливое удовлетворение.

Первый транш. Плата за страх. Дракон получит свою десятину. Огромная крылатая тварь будет спать на веронском золоте, гарантируя, что ни одна армия в здравом уме не посмеет подойти к городским стенам на выстрел пушки. Абсолютная, безупречная круговая порука.

— Я поеду с вами до предгорий.

Бросить пустой кубок на стол. Звон серебра о дерево в утренней тишине.

— Нужно проконтролировать передачу лично. Аргент — существо древнее, капризное. И чертовски жадное. Если эта перекормленная ящерица унюхает, что мы недовесили пару унций, Верона сгорит дотла быстрее, чем сухая соломенная крыша.

Выход из покоев.

Широкие, властные шаги гулким эхом отдаются под сводами Палаццо. Стражники у дверей синхронно вытягиваются в струну. Тяжелые алебарды застывают по стойке смирно.

Запах замка. Старый влажный камень, качественное оружейное масло, пчелиный воск.

Спуск во внутренний двор.

Здесь кипит напряженная работа. Тяжеловозы нервно бьют копытами, чуя дальнюю дорогу. Возницы зло матерятся вполголоса. Сундуки надежно накрыты плотным просмоленным брезентом. Никто не должен видеть, какое колоссальное количество богатства покидает город.

Но все всё знают. Слухи в средневековье разлетаются быстрее легочной чумы. Верона парализована ужасом перед своим новым владыкой.

Подойти к первой телеге. Откинуть край воняющего дегтем брезента.

Массивная крышка сундука откинута. Внутри тускло, маняще мерцают золотые флорины. Толстые цепи. Тяжелые инкрустированные кубки. Переплавленная роскошь старых семейств, вырванная с кровью.

Пальцы медленно зарываются в прохладный металл.

Никакого душевного трепета. Только холодный, голый прагматизм. Золото — это не цель. Это просто инструмент. Отличная смазка для ржавых шестеренок большой войны.

Обернуться к замершему позади Штарку.

— Что с письмом для Императора?

— Гонец ушел еще на рассвете. Фридрих получит весть о готовых пушках через два дня. Начнет немедленно стягивать войска к Милану.

Идеально.

Пешки пришли в движение. Миланские гвельфы и Империя скоро сцепятся в смертельной схватке. Чужая кровь щедро зальет Ломбардию. А Верона будет стоять в стороне, продавая обеим сторонам черный порох и чистые бинты по тройной цене.

Взгляд скользит в дальний темный угол двора. Там, где тени сплетаются плотнее всего.

Едва заметное движение. Запах гашиша и старой крови перебивает вонь конского навоза. Ассасин появляется из ниоткуда, словно выткавшись из утреннего тумана. Старец Горы замирает в пяти шагах. Голова почтительно опущена.

— Говори.

Голос убийцы сухой и бесцветный, как песок сирийской пустыни.

— Совет Десяти в Венеции понес невосполнимую утрату, Владыка. Трое старейшин не проснулись. Диагноз лучших лекарей Республики — остановка сердца от ночных излишеств. Яд сработал безупречно. Никакой пены. Никаких судорог. Никто ничего не заподозрил.

Короткий, удовлетворенный кивок.

Флакон с цианидом окупился сполна. Венеция обезглавлена на самый критический срок. Пока слепые дожи будут делить кресла и грызть друг другу глотки за власть в Совете, хваленый венецианский флот останется мирно гнить в доках. Никаких ударов в спину.

— Отличная работа. Передай братьям в лагуне — пусть залягут на дно. Слушать. Запоминать. Искать тех идиотов, кто попытается занять пустые места слишком быстро и нагло.

Тень растворяется в утренней дымке так же бесшумно, как и появилась.

Идеальный, отлаженный механизм. Не задает лишних вопросов. Не требует дополнительных выплат. Только слепая, фанатичная вера в нового, бессмертного пророка.

Взгляд на утреннее небо.

Никаких грозовых туч. Никаких мифических воронов. Только чистое, холодное, равнодушное солнце.

Реальность всегда лучше любых, даже самых эпичных снов. В реальности можно потрогать результат руками. Можно почувствовать липкий запах чужого страха. Можно пересчитать звонкие монеты.

Черный жеребец Танатос уже оседлан. Конюх держит мокрые поводья дрожащими руками, боясь поднять глаза.

Вскочить в седло. Знакомый скрип натянутой кожи. Приятная тяжесть меча на левом бедре.

Взгляд поверх толпы закованных в сталь гвардейцев.

— Выдвигаемся.

Тяжелая колонна медленно, с натужным скрежетом трогается с места. Железные ободья колес высекают искры из брусчатки.

Выезд за монументальные городские ворота.

Свежий, колючий ветер бьет в лицо. Сладковатый запах полыни мешается с вонью конского пота.

Впереди — Альпы. Острые, белые клыки на горизонте, вонзающиеся в синеву неба. Там ждет ненасытный Дракон.

Губы снова растягиваются в кривой, циничной ухмылке.

Античные боги мертвы. Остались только чудовища. И самое опасное из них прямо сейчас уверенно сжимает поводья.