Для тебя бессмертный IV

Резкий, выдирающий с корнем рывок из вязкого небытия. Воздух с пронзительным свистом врывается в разорванные легкие, обжигая внутренности первобытным исландским холодом. Голая спина ощущает мертвенный укус промерзшего базальта, скользкого от инея и свежей требухи. Жертвенник. Опять. Пальцы рефлекторно скребут по грубому камню, сдирая ногти о запекшуюся кровь, пока сознание рывками загружает окружающую реальность.

Внутри грудной клетки запускается знакомая, выворачивающая наизнанку мясная агония. Раздробленные ребра с тошнотворным, влажным хрустом пробивают себе путь обратно под кожу, сцепляясь в монолитный каркас. Рваная дыра прямо над сердцем — след от удара то ли освященного копья, то ли банального кузнечного молота — стягивается с мерзким чавканьем. Мышечные волокна сплетаются заново, наживую сшивая изувеченную плоть. Боль никуда не уходит. Она прошивает спинной мозг раскаленной иглой, заставляя до зубовного скрежета стиснуть тяжелую челюсть и глухо, по-звериному зарычать сквозь плотно сжатые губы. Смерть в очередной раз брезгливо выплевывает обратно самую неудобоваримую добычу.

В нос бьет омерзительный коктейль запахов, от которого мутит заново собранный желудок. Воняет прогорклым тюленьим жиром, кислым потом сотен немытых тел, удушливым сладким дымом дешевых благовоний и густой, железистой вонью свежевыпущенной крови. Вокруг, перекрывая монотонный вой океанского ветра, надрываются десятки глоток. Нестройный, экстатический хор, мешающий исковерканную храмовую латынь с грубым северным лаем, бьется о циклопические каменные столбы капища.

Вместо привычных звезд тяжелое исландское небо затянуто саваном из грязно-серого пепла. Далеко на юге догорает Европа. Драконье пламя сжирает материк до стеклянных кратеров, и даже сюда, на край света, долетают мертвые отголоски этого колоссального костра, оседая на языке едким привкусом гари и конца света. Исландский Стоунхендж служит отличной декорацией для локального безумия. Факелы плюются искрами, выхватывая из темноты рваные багровые тени и перекошенные от религиозного экстаза лица. Толпа ублюдков в грязных шкурах, рваных рясах и ржавой кольчуге раскачивается в трансе, вбивая колени в промерзшую землю. Очередная паства, свято уверовавшая, что вечность можно приручить молитвами и чужими перерезанными глотками.

Широкие ладони сгребают липкую грязь алтаря, пальцы жестко впиваются в выбоины на камне. Медленный. Тяжелый. Неотвратимый подъем. Фигура, вытесанная из первобытного гранита и покрытая паутиной бледных старых шрамов, отрывается от жертвенной плиты. Мышцы бугрятся, стряхивая налипшую ледяную крошку и сгустки жертвенной крови. Босые ступни с глухим стуком опускаются на камни, раздавливая хрупкую корку льда. Встать в полный рост, возвышаясь над молящимся стадом. Расправить широкие плечи — позвоночник отзывается сухой пулеметной очередью щелчков. Голова, обритая под короткий жесткий ежик, за который не ухватиться ни одному врагу, хищно склоняется набок. Хруст шейных позвонков звучит громче треска костров.

Взгляд двух осколков голубого льда тяжело падает на беснующуюся толпу. Никаких иллюзий. Никакого божественного всепрощения или трепета. Только предельный, циничный прагматизм уставшего мясника. Глаза сканируют ряды фанатиков, безошибочно выхватывая детали: прорехи в доспехах, спрятанное за пазухой оружие, степень физического истощения, пульсирующий в расширенных зрачках животный страх. Отличный строительный материал. Немного грязный, но это легко исправить.

Песнопения начинают захлебываться соплями и паникой. Одно за другим грязные лица вытягиваются, глаза выкатываются из орбит от первобытного ужаса, смешанного с обожанием. Слова молитв превращаются в невнятное бульканье и навсегда застревают в луженых глотках. Гул голосов стремительно стихает, словно невидимый клинок разом перерезал толпе глотки. На капище опускается звенящая, мертвая тишина, в которой отчетливо слышен лишь свист ветра в каменных арках да мерный, тяжелый стук заново запущенного сердца в широкой груди. Ритуал окончен. Время брать свое.

Тишина давит на барабанные перепонки, плотная и липкая, как остывающая кровь. Из парализованной благоговением толпы выныривает сухопарая фигура. Верховный жрец. На худых плечах — роскошная, но засаленная медвежья шкура, на впалой груди болтается тяжелая золотая цепь с массивным, грубо выкованным медальоном. Глаза безумца лихорадочно блестят, тонкие губы кривятся в экстатической улыбке, обнажая гнилые пеньки зубов.

— Воскрес! — фанатичный визг разрывает оцепенение, бьет по ушам. — Воистину, Аватар восстал из пепла! О, Великий…

Костлявые руки вскидываются для благословения. Жрец делает широкий, торжественный шаг к жертвеннику, готовый приложиться губами к босым ногам.

Слова обрываются с тошнотворным влажным хрустом.

Короткий, лишенный всякого замаха тычок сжатыми в монолит костяшками влетает точно в хрящи кадыка. Никакой театральности, чистая физика и предельная, выверенная жестокость. Жрец издает сдавленный, мокрый сип. Руки безвольно опадают, глаза выкатываются из орбит. Тело в медвежьей шкуре кулем валится на промерзшие камни, судорожно скребя грязными ногтями базальт. Из прокушенной губы пузырится розовая пена.

— Заткнись.

Слово падает тяжело, как надгробная плита. Голос хриплый после небытия, царапающий пересохшее горло, похожий на скрежет точильного камня по ржавой стали.

Повисает секундная пауза. Толпа не дышит. А затем происходит неизбежное — у двух храмовых стражей, стоявших по бокам алтаря, сдают нервы. Слепой инстинкт самосохранения перевешивает религиозный трепет. Два здоровых бородатых ублюдка в клепаных куртках с рыком бросаются вперед, выхватывая из ножен широкие саксы.

Дистанция сокращается мгновенно. Ржавое лезвие первого стража со свистом распарывает морозный воздух и глубоко вгрызается в левое плечо. Горячая кровь щедро брызжет на серый снег. Острая, пульсирующая боль вспыхивает в разрубленных мышцах, заставляя лишь хищно оскалиться. Сухой, лающий смешок слетает с губ. Правила игры неизменны: честные бойцы давно гниют в земле.

Резкий шаг навстречу удару, сокращая дистанцию до минимума. Жесткий перехват вооруженной руки. Безжалостный рывок на себя с одновременным ударом свободной ладони прямо под локтевой сустав. Громкий, сухой треск ломаемой кости разносится над капищем. Страж истошно вопит, роняя клинок из онемевших пальцев. Вопль тут же захлебывается — тяжелое колено с размаху впечатывается в пах, сгибая здоровяка пополам, а обрушившийся сверху удар локтем по затылку отправляет лицо стражника на свидание со льдом.

Второй нападающий оказывается слишком близко. Взмах клинка скользит по ребрам, оставляя неглубокий порез. Шаг в сторону, уход с линии атаки. Растопыренные пальцы молниеносно взмывают вверх и с силой впечатываются прямо в лицо ублюдка. Большие пальцы безошибочно находят глазницы и с мерзким хрустом погружаются в мягкое. Дикий вопль перекрывает завывания ветра. Тело с хрипом оседает на землю, судорожно зажимая кровоточащие глазницы обеими ладонями.

Два трупа и один калека за три удара сердца. Неплохая разминка.

Дыхание выравнивается, вырываясь изо рта густыми облаками пара. Взгляд равнодушно скользит по корчащемуся на земле слепцу. Ничего личного. Просто профилактика субординации.

Тем временем глубокая рубленая рана на плече начинает вести себя неестественно. Края рассеченной плоти подрагивают. Прямо на глазах сотен парализованных ужасом свидетелей мышечные волокна начинают тянуться друг к другу, сплетаясь в кровавую паутину. Кожа с тихим чавканьем стягивается, запечатывая разрез. Секунда — и на месте смертельного удара остается лишь тусклый багровый рубец, который стремительно бледнеет на холоде.

В толпе кто-то начинает скулить. Тонко, жалобно, по-собачьи.

Первый ряд сектантов рушится на колени, с размаху впечатывая лбы в промерзшую землю и острые камни. За ними, как подкошенные, падают остальные. Глухой стук сотен голов об лед разносится по капищу. Никто не смеет поднять глаз. Никто не смеет произнести ни звука. Свежий морозный ветер приносит отчетливую вонь дерьма — кто-то из послушников не справился со сфинктерами от первобытного ужаса.

Босые ноги неспешно ступают прямо по кровавому следу, оставленному поверженной стражей.

— Вы ждали спасителя? — язвительный, хлесткий голос разносится над капищем, легко перекрывая шум океана. — Вы просили милосердия и благодати? Какая жалость. Небеса пусты. Там только пепел.

Сплюнув сгусток горькой слюны на заиндевевший камень, взгляд холодных голубых глаз тяжело проходится по скорченным спинам.

— Поднимайтесь, ублюдки. Молитвы отменяются. У нас много работы.

Толпа замирает. Никто не шевелится, распластавшись по обледенелой земле. Холодный исландский ветер продолжает монотонно выстуживать голую плоть, напоминая о банальной физиологии. Регенерация регенерацией, но стоять голышом на пронизывающем морозе — сомнительное удовольствие.

— Шкуру, — коротко, как удар кнута. И следом, уже тише: — И пожрать.

Из сбившейся в кучу серой биомассы выныривает тощая фигура. Молодой послушник, бледный до синевы, с трясущимися руками и абсолютно безумным обожанием во взгляде. Вцепившись в снятую с собственных плеч тяжелую, пропахшую псиной, застарелым потом и дымом волчью шкуру, фанатик подползает на коленях, оставляя на снегу кровавый след от содранных о базальт ног.

Грубый мех с глухим шелестом ложится на широкие плечи, принося долгожданное, пусть и вонючее, тепло. Жесткий воротник привычно царапает подбородок.

Послушник, не смея поднять глаз, судорожно шарит за пазухой. Вытягивает рог, окованный потемневшим от времени серебром, и ломоть вяленого мяса, небрежно завернутый в грязную тряпицу. Подношение возносится над головой на вытянутых, мелко дрожащих руках.

Пальцы перехватывают рог. Короткий глоток. Горло мгновенно обжигает кислая, отдающая закисшим уксусом дрянь, которую местные по какому-то нелепому недоразумению называют вином. Желудок недовольно сжимается, но без протеста принимает топливо. Кусок мяса оказывается жестким, как подметочная кожа, требуя агрессивных усилий челюстей. Вкус соли и застарелого костра быстро перебивает трупную вонь капища, осевшую на языке.

— Как зовут? — холодный взгляд сверху вниз буравит вшивую макушку послушника.

Тот вздрагивает, словно от удара хлыстом, и начинает торопливо бормотать прямо в ледяную крошку:

— Брат Торстейн, о Лучезарный… Твой покорный раб и пустой сосуд для…

Глухой стук костяшек по серебряной оковке рога обрывает словесный понос.

— Забудь эти слова, Торстейн. «Лучезарный», «аватар», «божество» — оставьте это высокопарное дерьмо для дешевых шлюх в тавернах. Отныне я для вас — Капитан. А вы все — моя команда. Или корм для рыб. Выбор за вами.

Торстейн сглатывает так громко, что звук отчетливо слышен сквозь завывания ветра. Медленно, преодолевая вбитый намертво страх, поднимает глаза, полные осколков сломанных догматов.

— Но… ритуалы… Утренняя месса во славу Твоей вечной жизни…

Губы кривит злая, хищная ухмылка.

— Моя вечная жизнь не нуждается в ваших завываниях. От ваших песнопений у меня болит голова, а от благовоний тянет блевать.

Тяжелый шаг к самому краю каменного помоста. Факелы в руках застывших стражников плюются искрами, выхватывая из мрака сотни вжавшихся в грязь тел. Голос набирает силу, разлетаясь над побережьем звоном бьющегося стекла, врезаясь в каждое ухо.

— Слушать внимательно! Правила меняются здесь и сейчас. Любой, кто будет пойман за молитвой в рабочее время — лишится кисти правой руки. Любой, кто потратит медь на свечи, а не на гвозди — пойдет кормить крабов. Мы здесь не для того, чтобы замаливать грехи сгорающего мира. Мы здесь, чтобы выпотрошить его остатки.

Последний кусок жесткого мяса проглочен. Пустой рог небрежным броском отправляется прямо в толпу, глухо ударившись о чью-то съежившуюся спину.

— Торстейн, поздравляю с повышением. Теперь ты — мой первый помощник в этом дурдоме. Твоя задача: поднять стадо с колен, выдать каждому топор, пилу или молот. И чтобы к рассвету здесь пахло не ладаном, а смолой и свежей стружкой. Кто откажется работать — повесить вон на тех красивых каменных арках. Вопросы есть?

Новоиспеченный помощник, всё еще стоя на четвереньках, судорожно кивает, пытаясь совместить в трещащей по швам картине мира образ священного идола и манеры портового бандита.

— Н-нет, Капитан. Всё исполним. Но… как же благословение? В дорогу… на новый путь…

Тяжелый вздох заставляет грудную клетку угрожающе расшириться под волчьей шкурой. Присесть на корточки, оказавшись лицом к лицу с трясущимся фанатиком. Взгляд двух осколков льда прошивает насквозь, вымораживая остатки воли.

— Мое благословение в том, Торстейн, что вы все до сих пор дышите. Не разочаруй меня, иначе я заберу его обратно.

Выпрямиться в полный рост, плотнее запахивая полы чужой шкуры. Ветер с океана приносит резкий, бодрящий запах соли и грядущей бури. С теологией на сегодня покончено. Пора спуститься с алтаря, осмотреть наследство и понять, из какого именно дерьма придется строить флот.

Тяжелые босые ступни с хрустом ломают ледяную корку, покрывшую базальтовые ступени. Спуск с алтаря дается легко — заново сшитые мышцы гудят от переизбытка мрачной энергии, требуя действия. Холодный ветер с океана остервенело рвет грубый мех волчьей шкуры, норовя пробраться до самых костей, но мороз лишь выветривает из легких остатки трупной вони и проясняет мысли.

Взгляд методично, словно оценивая скот на невольничьем рынке, ощупывает раскинувшееся вокруг «божественное» наследство. Капище возвышается над убогим, вросшим в промерзшую землю поселением. Десятки землянок, кривые срубы из почерневшего плавника, жалкие навесы из рваных парусов — архитектура тотального отчаяния.

Сюда, на край света, стеклась самая разношерстная дрянь. Беженцы с выжженного материка, дезертиры, беглые каторжники, чье прошлое сгорело в драконьем пламени вместе со Священной Римской Империей. На изможденных лицах многих застыли уродливые, багровые шрамы от ожогов — вечные отметины апокалипсиса. Зрачки фиксируют детали: истощенные, но жилистые тела; зажатые в трясущихся руках ржавые топоры; фанатичный, лихорадочный блеск в глазах. Отличный, пусть и грязный, строительный материал. Пушечное мясо, готовое сдохнуть за одно лишь слово. Вопрос лишь в том, куда это мясо направить.

Оценка ресурсов внутри черепной коробки суха и лишена сантиментов. Людей достаточно, чтобы заложить первые верфи, но голыми руками корабли не строят. Исландия начала четырнадцатого века — это голый камень, лед и перманентный голод. Требуется железо. Взгляд скользит к далеким холмам, где, по обрывкам старых донесений, коптят серое небо длинные дома местных исландских ярлов. У этих ублюдков есть сталь, наковальни и запасы провизии. Придется нанести визит вежливости и пустить под нож пару слишком гордых кланов. Жесткое, но необходимое слияние капиталов.

Древесина — проблема посерьезнее. Мелкий местный кустарник не годится даже на весла, а собирать плавник вдоль берега — удел нищих стервятников. Придется прокладывать кровавый маршрут к берегам Скандинавии. Норвежцы любят сказки про Огненных Великанов и гнев Одина. Что ж, скоро миф обзаведется плотью, высадится на их берега и заберет лучшие корабельные сосны в качестве церковной десятины.

Шаг сквозь расступающуюся толпу. Люди шарахаются в стороны, падая в жидкую грязь, лишь бы не коснуться края волчьей шкуры. Воздух вокруг пропитан застарелым животным страхом и кислой вонью немытых тел. Губы трогает едва заметная ухмылка. Идеальное место. Абсолютная изоляция от итальянских интриг культа и железных легионов Франции. Суровый, не прощающий слабости кусок гранита в океане, где выживают только самые злые.

Остановка у края скалистого обрыва. Внизу, разбиваясь о черные камни, глухо ревет свинцовый океан, разбрасывая брызги соли. Широкая ладонь ложится на рукоять трофейного ножа, небрежно выдернутого из-за пояса убитого стражника. Здесь, среди льда, грязи и фанатиков, будет заложен фундамент. База, до которой не дотянется ни драконье пламя, ни религиозное безумие агонизирующего старого мира.

Размышления под рев океана прерывает назойливое бряцание металла. Тяжелый поворот головы. Взгляд выхватывает из толпы делегацию, брезгливо расталкивающую стоящих на коленях оборванцев. Пятеро старых жрецов-ортодоксов. На их плечах лежат тяжелые бархатные рясы, нелепо расшитые золотой нитью, на шеях болтаются массивные цепи. Откормленные, краснощекие лица искажены праведным гневом — разительный контраст с ввалившимися глазами остальной паствы.

Самый седой и грузный из них, потрясая резным посохом, набирает в грудь побольше морозного воздуха.

— Святотатство! — визгливый старческий тенор срывается на сип. — Ты попираешь древние заветы! Сия долина омыта кровью мучеников и отдана для бесед с вечностью! Гнев небесный падет на того, кто осквернит алтари стуком плотницких топоров!

Короткий шаг навстречу стирает дистанцию. Никаких богословских диспутов. Рукоять трофейного ножа привычно, как влитая, ложится в ладонь. Короткий, выверенный тысячами смертей замах снизу вверх. Ржавое лезвие с противным скрежетом пробивает слои дорогой ткани, вспарывает живот и глубоко погружается под ребра. Быстрый проворот кисти.

Жрец давится собственным криком, выплевывая на подбородок сгусток черной крови. Широкий взмах ножом в сторону — и скользкие, дымящиеся на морозе сизые кишки с влажным, тяжелым шлепком вываливаются прямо на серый снег. Резкий запах вскрытых внутренностей мгновенно перебивает вонь благовоний. Грузное тело в бархате тяжело оседает в грязную жижу. Теологический спор блестяще разрешен.

Четверо оставшихся ортодоксов замирают, судорожно хватая ртом ледяной воздух. Лица мгновенно теряют краску, превращаясь в маски из белой глины.

Ржавое лезвие брезгливо вытирается о бархатный рукав бьющегося в конвульсиях жреца.

— Вечность обойдется без ваших бесед, — хриплый голос звучит ровно, звонко отсекая каждое слово на морозе. — А небеса уже рухнули. С этой секунды святая земля становится верфью.

Жесткий взгляд голубых глаз пригвождает к месту трясущихся стариков.

— Сдерите с этого куска мяса всё золото. И с себя тоже. Ваши кресты, идолы, кубки и кадила к закату отправить в горн на переплавку. Мне нужны гвозди, скобы и заклепки, а не ваши побрякушки. А этот бархат… — острие ножа презрительно поддевает край роскошной рясы, — пустить на ветошь и фартуки для кузнецов.

Из толпы бесшумно, как побитая собака, выныривает Торстейн. Глаза новоиспеченного первого помощника округлены от ужаса, но в них уже разгорается маниакальный огонек преданности новой, предельно понятной догме.

— Т-торстейн слушает, Капитан, — голос срывается, но спина держится ровно.

— Собери три сотни самых злых ублюдков, способных держать топор. Выдайте им копья, вилы, дубины — всё, что может проломить череп.

Тяжелая ладонь опускается на плечо Торстейна, заставляя того вздрогнуть.

— В паре лиг отсюда коптят небо длинные дома местных ярлов. У них есть железо, наковальни и жратва. Идем в гости. Выбор у северян простой: либо отдают сталь и встают к печам ковать флот добром, либо мы заберем всё сами, а их костями укрепим причал. Собирай людей. Время песнопений вышло. Пора собирать дань.

Тяжелый шаг по промерзшей грязи в сторону обрыва. Копошащийся, воняющий кровью и испражнениями муравейник остается за спиной. Свинцовые океанские волны с глухим, утробным рыком разбиваются о черные базальтовые скалы внизу. В морозном воздухе плотной пеленой висит ледяная водяная пыль, мгновенно оседая на коже колкой, колючей изморозью. Ветер бьет наотмашь, принося резкий, бескомпромиссный запах соли, гниющих водорослей и надвигающегося шторма.

У самого края скалы, кутаясь в дырявые лохмотья, переминается с ноги на ногу изможденный разведчик — один из немногих беглецов, сумевших пересечь кипящее море с юга. Сбивчивый, хриплый доклад впитывается жадно и предельно прагматично. Старый мир исправно пожирает сам себя. Европа медленно превращается в стекло и пепел под яростью драконьего пламени. А далеко на юге, в залитой солнцем Италии, фанатичные фракции режут друг другу глотки, захлебываясь в гражданской войне за право правильнее молиться своему бессмертному кумиру. Шелковые знамена втаптываются в грязь, а порох, сталь и золото тысячами пудов тратятся на братоубийство во имя пустоты.

Губы сами собой расползаются в сухой, хищной ухмылке, обнажая зубы. Идеальный расклад. Пока материк бьется в предсмертных судорогах, задыхаясь от дыма и религиозного экстаза, здесь, на всеми забытом ледяном куске гранита, закладывается фундамент настоящей империи. Империи, до которой не дотянутся ни чешуйчатые левиафаны, ни полоумные итальянские кардиналы в окровавленных сутанах.

Медленный разворот к замершей в ожидании толпе. Сотни пар глаз, полных животного страха и лихорадочной решимости, неотрывно следят за каждым движением волчьей шкуры.

— Расчистить берег! — команда бьет хлестко, как лопнувший такелаж, легко перекрывая гул прибоя. — Снести эти убогие халупы к чертовой матери. Весь камень тащить к воде, строим дамбу и стапели!

Торстейн с истошным, заливистым воплем бросается исполнять приказ, щедро раздавая пинки и удары древком копья оцепеневшим послушникам. Стадо наконец-то срывается с места. Молящиеся овцы на глазах превращаются в свору голодных, обозленных строителей. Грязь летит из-под десятков ног, землянки с треском оседают под ударами кувалд. Эра смиренных молитв официально подошла к концу.

Тяжелый плотницкий топор, небрежно вырванный из рук пробегающего мимо сектанта, с силой обрушивается на вкопанный опорный столб ближайшей часовни. Громкий, сухой треск расколотого дерева звонким эхом разносится над побережьем, гармонично сплетаясь с монотонным шумом океана. В холодном воздухе отчетливо и терпко пахнет смолистой стружкой. Отсчет времени Черного Флота запущен.