Дневник беременной, или Лучшее средство никого не убить

Вы видели когда-нибудь ледоход на реке? Огромной реке с едва прописанными серыми берегами напротив? Когда природа, вдруг, на секунду замирает, а потом над широким белым полотном прокатывается, кроша вдребезги тишину, грохот! Именно он и пробуждает от зимней спячки весь мир. Грохот ледохода. Массивные ледяные глыбы, подталкивая друг друга, начинают свое медленное движение вдоль берегов. И вот уже в трещинах меж ними мелькает стылая вода. Потом воды становится все больше и больше, а льдины все плывут и плывут, гонимые прочь рекой. Они не нужны ей больше. Река желает снова вдыхать полной грудью воздух вокруг, отражать в своих волнах теплое весеннее солнце, облака и крикливых птиц. Река вновь хочет жить полноценно.

- Любимая, ты не замерзла? – муж мой, обхвативший нас с сыном сзади (благо, длины рук хватает вполне), склонился к моему плечу. И шерканул кончиком носа по холодной щеке.

Я лишь капризно прищурилась от ветра:

- Неа, - потому как мной сейчас совершенно иные ощущения овладевали. Например, жгучее чувство зависти. И ни к кому-то там, а к этой реке, Шалбе: она-то вот смогла освободиться, а я… - А ты не мог бы руки свои…

- Что?

- Ага, чуть-чуть пониже. И поддерживай ими живот. Поддерживай. А у меня поясница пока отдохнет… Уф-ф.

- Лад-но, - усердно протянул Ник. – А теперь ра-зворачиваемся и в такой же сплоченной композиции медленно следуем прямиком в…

- Я не хочу в подвал. Я хочу стоять тут, - и уперлась подошвами ботинок в рыхлую землю, но уже через три секунды резко передумала. – Ник!

- Что, любимая? Малыш зашевелился?

- Ага. И мне срочно надо… в подвал!

- Секундочку… Пошли!

Вот так мы и жили в последние два месяца. «Не хочу – Конечно, буду», «Пошел вон! – Где тебя носит?». И я нисколько не преувеличиваю. Скорее приуменьшаю собственное неуравновешенное состояние, как в прямом, так и в переносном смысле этого словосочетания. От меня огребали теперь все, причем, по «закону справедливости», который я сама же для себя и придумала. Нет, а что? Я ведь – не обычная беременная, а с «хроническим стрессом» (тоже моя формулировка, да у меня их много). Потому как обычные дамы в положении привыкают к нему плавно-медленно, а не к концу дня, ошарашено пялясь на приподнявшуюся спереди юбку. Со мной же лично так и произошло: на службу утром ушла еще стройно-красивой, а к вечеру вернулась с округлым животом, вызвав оным восторг у мужа и Вари. А дальше – всё больше (это я про живот свой). И он начал разбухать на мне, как замес теста на печи, как совершенно неподвластный контролированию орган, тут же заявивший о себе и бедной пояснице, и соседу - мочевому пузырю и ногам. Но, больше всего пострадала моя стойкая (я раньше так думала) психика. И сначала меня накрыла колпаком тихая паника, потом оглушила депрессия, последней же нарисовалась буйная раздражительность на всех и всё кряду. В общем, сейчас она во мне и солировала, ибо: «зачем молча дуться на судьбу, если можно поделиться этим «счастьем» со всеми на свете?» (мой перл из личной коллекции). Благо, семья моя стерпит. Пока терпит (остальные-то давно разбежались). Ну конечно, не им же… Уф-ф… Высказываться вслух сильно некогда, потому что я едва успела добежать до своего «любимого» ( в последние два месяца) места в квартире… Живите пока.

А как хорошо я сама жила целую половину года, м-м. Да я бы вообще позабыла, что беременна, если б не мои родные и зануда-лекарь Блинов. Вот он забыть точно не даст. И откуда столько терпения напоминать и другим? Хотя здесь отдельное «спасибо» моей маме, которая регулярно «напоминала» мне о моих визитах на Яблоневую улицу, 3. Нет, господин лекарь настроен был весьма твердо. До такой степени, что я стала подозревать его в коварстве накропать по мне научный труд «Беременность и роды наследователя крови беролаков». И доказательством тому послужило предложение:

- А не завести ли тебе, Агата, дневник?

- Зачем это? – я в тот момент находилась еще в «стадии депрессии», поэтому в довесок тяжело вздохнула. – Не нужен он мне. Только отвлекать будет.

- От чего же, позволь узнать? – сверкнул очками коварный господин Блинов.

- От созерцания моей глубокой духовной пустоты и отчужденности, - зевнула я.

На что наш семейный лекарь лишь хмыкнул:

- Ни в коем разе, Агата. Ты свою «пустоту» как раз для потомков и опишешь. Это очень полезно. Заставляет к тому же анализировать собственные поступки, мысли и учит концентрироваться на главном.

- Как им не забеременеть, не дай судьба?

Мужчина надул свои впалые щеки:

- Ну-у… Потомкам можешь свой дневник не показывать. Здесь главное – ты сама. И это – изученная практика. Так сказать, метод самонаблюдения. А при твоем умении делать правильные выводы – полезная вдвойне.

Ну-у, это он мне весьма удачно польстил. Потому как, имея на физиономии вечно опухший нос, вечно заспанные глаза и прибывающие с каждым днем фунты жира на бедрах, только умственными способностями гордиться и остается. Поэтому я еще раз тяжко вздохнула и… согласилась. Однако блокнот под свой будущий дневник купила лишь две недели спустя (когда выбирала для Варвары новые цветные карандаши). И поначалу посвятила его исключительно коллекции «авторских афоризмов». А потом постепенно втянулась. В конце концов, это же – не нудные отчеты на двух бывших службах (в Прокурате и Главной канцелярии). А только лишь о себе несчастной, о себе…

- Агата, вы вернулись! – а это – наша Варя. И опять – в земле до ушей.

- Что, не вовремя? – подперла я руками свою бывшую талию.

Дитё тут же оценило обстановку:

- Нет. То есть, да. То есть… ой.

- Вот и я заметила, что ты со своими горшками совсем от уроков…

- Ник! – подпрыгнула та. – Ты куда?!

Муж мой проникновенно выдохнул уже от самой двери (что любый, не успел?):

- Я… в бакалею и вернусь. Хлеба к обеду нет.

- Я – с тобой! – огласился не ребенок и исчез в подвале прямо у меня пред животом.

Я лишь громко выдула носом: нет, не любят они меня. А я, пожалуй… посплю, и зевнув, пошлепала тапочками в сторону спальни. Вечер то еще тот предстоит: годовщина нашей с Ником свадьбы. Так что, крепись, Агата Вешковская-Подугор. Крепись…

Тетя Гортензия, ее подруга, Нинон, мама, папа (кстати, почему сидят не вместе?), господин Роберт с госпожой Оливет, мой дядя Теофил с тетей Жужей (близнецы их орут на кухне вместе с Варей, Кети и Славеком), Софико, Года, друзья наши, господин Исбург с неизменной бородой, Эрик с прыщом на носу вместо девушки рядом, ну и мы с Ником – вот и вся наша «семья». Восседающая за длинным столом в ресторане родителей моего мужа. Чинно так. Сосредоточенно… Кстати, а чего они все ждут то?.. А-а!

- Спасибо, что собрались, - встал мой муж, подхватив в руку бокал вина. – И разрешите мне сказать… - ну, конечно, я-то уже «высказалась». – огромное спасибо за… - а пусть не врут все хором, что я «хорошею» день ото дня. – за то, что вы у нас есть, - скосился на меня Ник. Так, молчу же? – И мы с моей женой и Варварой обещаем вас тоже регулярно радовать своими физиономиями… - это он о чем сейчас? – в гостях. А еще маленькими победами, большими достижениями, это я про нашу Варю, и самым главным достижением нашей отдельной семьи… - а вот теперь точно про меня. – которое станет очевидным ближе, чем через месяц.

- Можно подумать, сейчас оно еще «не заметно», это «достижение».

- Что, любимая? – сузил глаза Ник.

- Ничего, - буркнула я под нос. – Присоединяюсь… если ты закончил, любый.

- Ой, как хорошо! – прихлопнула узкую ладонь к груди моя тетка. – Так душевно. Остается только «горько» вам крикнуть.

А вот это она вовсе сказала зря! Хотя мой муж, похоже, не считал так, потому что склонился и чмокнул меня в надутые губы. Потом секунду подумав, повторил. Уже со всем старанием.

- Мы вас поздравляем!

- Доча, Николас, какие же вы счастливые то у нас!

- С годовщиной!

- Горько! Горько!

- Ох, она там хоть дышит?

- Ты ведь наказан у меня? – пропыхтела я, набрав воздуха в грудь. – Или забыл уже?

- Я забыл, за что именно, - оповестил меня наглец, опускаясь на стул рядом.

- Ну, так я тебе дома напомню, - если сама вспомню: за что его «отлучила от своих телесных щедрот». Хотя через минуту уже и про поцелуй позабыла, вспомнив, что проспала свой обед (у меня вообще чувство, что мой живот и на мозги тоже давит).

М-м, борщ на свекольном квасу, традиционный семейный бигос, маринованная сельдь, фаршированная утка, маковый рулет, бисквиты с кремами… Я бы все это съела глазами. Однако пришлось довольствоваться «по чуть-чуть», зато много-много раз. А вот арбуз точно вышел лишним (иначе мне в туалет и кровать перевозить).

- Доча, ты бы… лекарь наш ведь говорил тебе…

- Мама! Я сама знаю… А вы с папой поссорились?

- Нет, - скоро вскинулась та.

Я лишь глаза на родительницу прищурила и распахнула пошире рот, проталкивая туда селедку в креме на вилке. – М-м-м… А почему тогда сидите отдельно и не смотрите друг на друга?

- Ой, а давайте уже все на спектакль! – воскликнула, глядя на нас с мамой, моя тетушка. – А где Арчи с Барни? Они у меня ангелочков играют. Ой, вообще то, то сюрприз был.

Ага, который мне вчера во всех подробностях Варвара выложила. И это, тетя Гортензия, ваша стратегическая ошибка: хотел ведь не ребенок сам ангелом под потолком висеть? Так нет же, сделали ее… а кем ее сделали то?.. Вот теперь точно, «сюрприз»…

В общем, вечер удался. Единственное, что меня напоследок зацепило: неопознанный подарок (ведь не признаются, кто его подарил) в виде чугунной сковороды с низкими бортами:

- Я не поняла, это намек, что ли, мне такой? – уже в кровати, уточнила я у своего расслабленного после застолья мужа.

Тот так же расслабленно зевнул:

- Да причем здесь ты? Подарок, видно, мне. Я ведь блины пеку.

- Ага. А я, значит…

- Любимая, а давай, я тебе ноги помассирую?

Ох, а вот это – «жесткий прием», против которого мой «хронический стресс» всегда скулит, махая хвостом. Поэтому я лишь откинула одеяло и в предвкушении замерла…

- А что ты так смотришь на меня? – через пять минут поинтересовался мой старательный муж.

- Ничего, - улыбнулась я ему душевно… А сковородка – хорошее оружие. Проверенное в боях…

- Ничего? – уточнил Ник.

- Ни-че-го.

- Угу. Ну, тогда давай свою вторую ножку, - настороженно оповестил он, опуская на постель первую…

На следующее утро я встала последней. В квартире царила тишина, благоухающая вчерашними букетами из роз, лилий и гиацинтов. Особенно старались последние. И я уже стояла над ними, соображая: «за какой бы дефект их отправить в ведро?», когда меня окончательно и бесповоротно накрыло. Нет, я, конечно, понимаю, что иногда меня заносит и я испытываю на прочность психику своих родных, но, вроде с самой собой уже договорилась, а тут… И меня накрыло во второй раз.

- Тысь моя майка, - звон в ушах тут же оборвался, я дернула головой, соображая: мог ли наш подлец-домовой (зря я его не выгнала) так в подробностях воссоздать образ?.. Да нет, откуда ж ему его знать?» - Стэ-нка?..

Дух колыхаться на фоне окна прекратил. И окончательно оформился в привычную мне… Стэнку Дивнич. Только молодую и еще вполне румяную:

- Доброго дня, Агата, - тихо прошелестела новоявленная, впрочем, с места не сдвинулась. – Ты позволишь мне?

Ах, да! Вот вопрос. Значит, не призрак она, точно, дух. Иначе б и без разрешенья. А что тут думать то? Это ведь – мать нашей Вари:

- Да.

Женщина опустила напряженные плечи:

- Вот и добро.

- Вот и выясним сейчас. Зачем ты здесь? В качестве кого? Предупредить? Оградить? Поучать? Зачем приперлась то?

- Мне нужна твоя помощь.

- Ого!.. - вот что за жизнь у меня, тысь моя майка, чтоб ее супрезел аних, ее скобан, как полено, суть! И ведь покоя никакого! Даже теперь! – Ты, Стэнка,сдурела.

- Агата, мне больше не к кому с моей бедой пойти.

- Присквозить… И тебя даже не смущает, что я сейчас трудоспособна как бочка на волнах?

- Нет, - мотнул дух головой. – Это – не помеха нам.

- Для чего? – а вот я застонала. – Для чего? Что ты успела натворить на небесах? Тебя зачем туда Святой Франциск сопровождал? Где потерял? Куда по дороге свернула?

- Я… «свернула» гораздо раньше, - потупилась Стэнка в ковер. Потом добавила, не поднимая глаз. – На земле. И теперь моей душе нужно исправить прежние грехи.

- Труп чей-то перезахоронить? – профессионально оскалилась я.

- Нет. Нет, ты что?

- А чего тогда? И почему, я?

- Заклятье породнения. У меня кроме тебя и Вари больше на земле родных нет, а эту… миссию могут исполнить только они. То есть, вы. Но, Варвару… - подняла она потерянный взгляд.

Я с досадой села в кресло:

- Все понятно… Варю к этому делу… она ж уверена, что мама ее – ангел, тысь моя майка. Да и валить на детские плечи такое, - и, вдруг, прищурилась. – Ты на вопрос мой не ответила.

- Что я «натворила»?.. Было всякое. И теперь пришел срок полностью очистить от груза душу. Иначе…

- Что?

Женщина дернула плечом:

- Ничего хорошего. У Святого Франциска, конечно, авторитет велик, но, на нем высоко не улетишь. Надо самой о себе позаботиться, а так как души не имеют права исправлять прежние земные грехи, то такая доля может лечь лишь на плечи родных.

- Значит, Вариных молитв не хватило.

- Нужна теперь твоя помощь.

- «Моя… помощь»… - а куда ее денешь то?! – Ладно, говори. Только, за качество ее я не…

- Агата, благодарствую!

И я даже растерялась:

- Пока не за что. Стэнка, говори, не томи.

- Говорю, - сосредоточилась она. И даже мерцать ярче стала. – Никуда ехать не надо. Главное, соблюдать Божьи законы, по ним жить.

- Это те, что православные?

Мне кивнули:

- Ага. По одному в седмицу. А молиться?.. Ты просто думай о хорошем, о светлом. Можешь, не обо мне.

- О-о… - вот это я встряла со своим «законом справедливости». Или опять в «панику» возвращаться или… да, скорее, в «депрессию».

- Агата?

- А-а?

Стэнка проникновенно вздохнула:

- Я ведь не настаиваю. Знаю, у каждого свой путь и свой суд. И…

- Да ладно тебе. К чему сейчас то? Я ведь согласилась. Но…

- Что, «но»? – колыхнулась она.

- У меня условие: я должна знать, за что страдаю.

- А ты «страдать» будешь?

Ну так… еще как:

- Поживем – увидим. Что за первый «закон Божий»?

- Первый? – задумалась она. – Отказ от роскоши.

- То есть? – открыла я рот.

Дух согласно кивнул:

- Ага. Про еду. Больше то роскоши ты себе не позволяешь.

- О-о… Про еду?

- Совершенно точно. Заодно и попостишься. Скоро ж Пасха. А сейчас как раз – Великий пост.

- «Великий пост», - с расстановкой повторила я. – Ты мне, дорогая, о-очень подробно будешь рассказывать.

- Так я согласна, - расплылась Стэнка в улыбке. – Только, меня видеть будешь лишь ты. И слышать. Так что…

- Ну, меня давно за адекватную не держат и… - заерзала я в кресле. – А, пошли в кухню. Заодно и позавтракаю… постно. Или еще можно…

- Агата?!

- Ну, как скажешь… И свалилась же на мою голову.

- Я спустилась.

- О-о, это кардинально меняет дело… А масло на булку…

- Нет…

______________________________________

19 марта.

В общем, писать эти «истории» буду здесь, в своем дневнике. Зачем? Пока не знаю. Но, раз господин Блинов рекомендовал (это моя вам, уважаемый, месть если вы, все же, решитесь увековечить мою многогранную личность в своем научном труде. Однако, чучело свое завещаю мужу).

А началась самая первая из них с деревенской свадьбы в замечательной, не побоюсь этого слова, стране под названием Бередня. Потому что главная героиня там жила и творила… думать о светлом… думать о светлом.

Ну, так вот…

Шум над длинными столами стоял такой, что, кажись, бабка Ясна с лавки рухни со своим десятком пудов(1), никто и глазом не моргнет. Разве что она собой лавку надвое расколет. Да и следом скатерть цапанёт со стряпней, бутылями и гусем на блюде. А с другого края утянет тощего Горана с вилкой и ножом в том самом сочном гусе. А Горан прихватит трубача, что уже на изготовке и ждет лишь закуси на вилке… Нет. И тогда, едва ль. Потому как, свадьба. Свадьба в Стожках. Горластая да развеселая по традиции, хоть и со всех других сторон – внеурочна.

Стэнка на эту свадьбу опоздала. Пришла, когда гости уже сидели за столами во дворе. Широком дворе корчмаря, что своим красным напыженным видом был схож с их же корчмовым клопом. Стэнка сама тех «кровопивцев» не видала, а вот Петр, раза три ночевавший в «гостеприимных номерах», вещал: водятся отборные. Она, в общем, из-за него и опоздала. Не из-за клопа, конечно, да не из-за важного отца жениха. Петр стал тому причиной. С ним по перине и катались, разбавляя тишину в садике за окном звонким смехом и стонами. Только жаль, что ненадолго. Да и всего раз в месячину… Стэнка глянула на сидящего поодаль мрачного старосту и усмехнулась: ведь зачасти сюда ее усач с отрядом, первым взвоет он. А за старостой подтянутся и все Стожки. Петр ее – сборщик княжеских налогов. Со всех, кроме своей «жаркой крали»… Две уж годины как. Да ей какое дело до других? Ей о себе думать надо, ибо больше некому. Стэнка – сирота. Хотя сироток в Стожках любят и жалеют, да вот Стэнка еще и травница. Хорошая, в пятом колене, а значит, ведьма. А уж таких здесь «любят» как цепных собак: если надобность созрела, бросят смачный кус, а нет ее, обходят дальней стороной. Так к чему Стэнке хвостом всем вилять? На ее век «кусков смачных» хватит - сами принесут. И девушка вновь прошлась карими глазами по галдящим землякам. Остановила их лишь на одном… Жених, длинный смуглый Гргур, сделал вид, будто у него в глазу сорина… Ха!

- А ты чего припозднилась?

- Ась? – отвела Стэнка оскал от Гргура. – Я тебя не слы…

- Почему поздно?! – проорала ей в ухо златовласая дева.

Ну, как «проорала»? Не в нраве Солены голос свой тужить зря. Для нее он ценен. Солена – плакальщица на похоронах. И тоже – лучшая (хоть в Стожках, как и Стэнка – единственна). Они и сошлись вначале лишь на этой полосе. Долго пялились друг на друга издали и с интересом, а потом сошлись.

- Были у меня дела!

- А-а, - открыла Солена свой пухлогубый рот. – Дела… Венчание ладно прошло.

Стэнка в ответ наморщила нос:

- Что ты мне опять?! Я ничегошеньки не слышу! Ор, как в преиспод…

На этом месте музыка с переливом прервалась. Стэнка заозиралась, но из-за стола медленно поднялся стожковый староста:

- Добрые люди! – оторвал он от зажатой в руке рюмки взгляд. – Добрые люди!.. Что я хотел вам всем сказать?

- Так скажи уж, - пьяненько крякнул с места щуплый дядька Прохор.

Староста, скосясь на него, потянул длинным носом:

- А и скажу! Жизнь, она полна и добрых дней и смурных. Вот, еще седмицу взад схоронили мы нашего мельника, нашего доброго Житомира Пича, - на этом месте издала кряк уже Солена сбоку, староста тряхнул головой. – А сегодня с вами свадьбу гуляем! – и развернулся к молодым. – Дорогие вы наши мла…мла… - теперь «крякнула» половина из гостей, бабка же Ясна замерла (вдруг, то лавка под ней?). – Младенчики наши! – быком взревел оратор. - Живите в мире да добре многие годины! Не знайте лиха да съурока! Э-эх! На небе Бог – на земле свадьба! Горько!!! – и опрокинул в горло рюмку.

Весь двор радостно его подхватил:

- Го-рько! Го-рько!

«Младенчики», переглянувшись, встали…

Немного погодя начались долгожданные на любом гулянье танцы. Музыканты устроились на высоком крыльце дома. Ребятня облепила собою заборы и хихикала теперь с них на отбивающих бешеный праздничный ритм гостей. Стэнка же с Соленой юркнули под высоченную ветлу в углу двора. И оттуда, как из темной норки, обозревали теперь все гулянье в свете.

- А молодуха то не танцует, - зевая, пропела подружка травницы.

Та зло хмыкнула:

- Оттанцевалась. Месячина и рожать. Вон какой живот.

- Это точно… Стэнка, а чего вы с Гргуром бычитесь друг на друга? Он к тебе солому стелил, а ты его…

- Чего? – скривила Стэнка рот. Еще не хватало: с этим… - Не мужик он, - сказала, как скосила.

- А кто?

- Смердяй и трус. А бычится, потому что я ему отказала. Ой, да не как девка мужику, а отвар один сварить.

- Стэнка, а что ж за «отвар» то такой?

- Из жерухи(2), - выдохнула и округлила на подружку глаза. – Вот так-то.

- О-о-о, - понимающе протянула та.

- Ого. А пусть теперь и живет с тем, что заслужил. Стерпится – слюбится.

- Так ты – назло? – удивилась Солена.

Стэнка дернула плечом:

- А что?

- А я думала, из-за греха на душу… Стэнка?

- Ты о душе моей больше меня не пекись, - вскинулась та на подругу. - Не дала травку Гргуру и всё. И какая теперь разница: почему?.. Давай больше не будем о «младенчиках»?

- Давай, - глядя на Стэнку, вздохнула Солена. – Да и какие они «младенчики»? У них уж свой… на подходе, - и, еще раз выдув носом, развернулась к танцам на дворе. – А венчанье все ж, ладно прошло.

- Ась? – оторвалась оттуда же Стэнка.

- Я говорю: красиво… Не то, что последние похороны.

Ну, в этом Солена, конечно, «специалист», выражаясь по-городскому. Да и похороны те… Не заладились.

А все дело здесь в том, что Стожкам бедственно и давно не везло на священников. Вот и церковь с колокольней свои, кирпичные, и добротный дом сбоку, а Святые отцы селились в нем всё какие-то «безгодные». Может, здешний воздух предгорный их так «отравлял»? Или глушь вокруг не те мысли шептала? Но, не везло Стожкам со священниками и всё тут. Последний, отец Крисп, и вовсе свихнулся. И хоть Стэнка в церковь – не частый ходок, а слыхала, будто помешательство его вышло на почве «говорящих икон». И началось с ночных блужданий вдоль их со свечой, а закончилось… Нет, половину потом из местного озера рыбаки, все ж, достали. В сеть у них же спёртую, замотанными, вперемешку с камнями, но вот спасти уже не смогли: деревянные основы иконостасов разбухли, краски отслоились и Святые лики стали схожи с теми, против кого они и нужны. Но, больше всего стожковцы горевали по списку(3) чудотворного Апостола Луки, и вовсе расколовшемуся в щепы… Отца Криспа вскоре после той «ловли», забрали и увезли на крытой повозке вдаль и навсегда. А церковь в Стожках в который раз опустела.

Случилось это за две седмицы до похорон мельника Житомира. События важного, хоть и в большинстве своем, неурочного. Потому что в Стожках, как и по всей Бередне, относятся к подобным щепетильно, считая смерть частью жизни, еще одним ее обрядом, в котором сам покойник - принимающая гостей сторона… Покойнику Житомиру Пичу, как «принимающей стороне», тогда втройне не свезло: умер накануне Дня Святой Троицы. Большого православного праздника, отмечаемого всклад(4) в соседних Бреговинах, да еще, как назло, грозник вышел жарким… В общем, на третий день «принимающая сторона» начала сильно вонять и являться во снах всей своей семье. Естественно, с претензией: ей давно по делам пора (одной части – на Мытарство, другой – на погост), а тут лежи и радуй собой мух. Да и гости стали заметно редеть. Кто внезапно прихворнул (обезножил, засопливел, вариантов было много), кто просто торчать у ворот устал (без причин, зато честно). Хотя, уже потом половина Стожков в полголоса и по углам обсуждала «какие знатные наливки готовят в Бреговинах» и даже менялась рецептами… На пятый день староста, с лицом мрачнее обычного, привез к покойнику похмельного Святого отца именно оттуда, из Бреговин. Отпевание и похороны прошли в спешном ритме (спешили все, включая Житомира). А вот подружке Стэнки, Солене, пришлось отработать по полной: одной у гроба, потому как остальные (самые стойкие) гости и родственники «скорбели» молча, вдали и с подветренной стороны.

В тот же день, уже у свежего холмика, староста Стожков поклялся «выписать» у Синода нового Святого отца. Хорошего. Народ вздохнул и, перекрестясь, разошелся…

- Значит, все ж, «выписал», - покачала Стэнка головой.

Солена, замершая рядом, на длинном брёвнышке, ей кивнула:

- Ага. Отца Зоила… Вроде, нормальный на вид… Бабка Ясна сказала: прибыл вчера верхом через Луговины. А откуда – неизвестно.

- И надолго ль, - хмыкнула ей подружка. Потом, вдруг, вздохнула. – Ты ко мне завтра к вечеру приходи.

- Зачем? – улыбнулась в темени Солена.

- Я колечник собрала. Обветрит в сенях – отвар тебе свежий сварю.

- Благодарствую…

И обе враз замолчали… О чем думала, улыбаясь, Солена, Стэнке постичь было не по силам. Зато сама она, теребя хвост темной косы… загрустила: свадьба эта, шум людской, суета и постоянное стремление куда-то, за чем-то. Как все это от нее самой сейчас далеко. А Солена – вот она. Совсем рядышком, на бревне. С бледностью на лице и слабым сердечком. И ведь никому кроме Стэнки и догадаться не в мочь, что слабость его именно по причине, что каждый свой проплаченный плач у каждого гроба Солена пропускает через сердце. Оттого оно и слабеет.

- Я, наверно, пойду, - подскочила травница и оправила тяжелую юбку. – А ты?

- Я? – глянула на нее снизу вверх подружка. – Еще тут посижу. А как же танцы?

- Танцы? - что правда, то правда – танцевать Стэнка любила. Так, чтоб с душой и всё кружилось вокруг: земля, небо… - Не охота. Завтра приходи! – крикнув напоследок, рванула через двор, по краю освещенного круга, но через миг была схвачена под локоть:

- Куда ты, душа моя?!

- Домой, - дернулась с силой, но тщетно.

Мужчина, лысый, в годах, но еще крепкий, как гриб-боровик, ухватил девушку второю рукой:

- А уважить?

- Кого? – выдохнула ему в лицо Стэнка.

- Младенчиков. Свадьба же, - вмиг нашелся он. – Станцуем с тобой? Вратку?

Девушка беспомощно зашарила глазами, натолкнувшись ими на тянущую из-под ветлы шею Солену. Та ей сочувственно скривилась. Стэнка тоже, эхом:

- Добро… Но, только вратку, господин Новик.

- Как повелишь, душа моя, - и подхватив ее уже за талию, дернул в яркий голосящий свет.

Вдовец, господин Новик, в деревне Стожки - фигура первая, после старосты. Да и то, если по богатству их равнять, и старосту он обошел. А к власти местной не рвался – дружил с ней двумя соседними дворами, пользовался. Поэтому сейчас музыканты на крыльце враз вдарили зажигательный танец -вратку. Стэнка вдохнула по глубже и… земля с небом закружились…

Танец, он ведь, как душа наша. Полет ее над горем и обыденностью жизни. За мечтой, вечной радостью, любовью. А если твой партнер еще и тот, кто надо, к кому душа эта сама рвется птичкой, то и птички ваши кружат, бьются грудью друг об друга. Здесь все зависит от того, кто твой партнер. Хотя танцевал и этот с душой. Эй-хо-оп! Эй-хо-оп! Земля – небо. Эй-хо-оп! И Стэнка сама не разглядела, как в круженье этом очутилась на другом конце двора.

- Что ж ты все бегаешь от меня? – хмыкнул ей запыхавшийся партнер.

Девушка, пытаясь из кружения вынырнуть, сама ему засмеялась и ненароком качнулась. Господин Новик ее цепко словил.

- Ой… Я от вас не бегаю. С чего и такое?

- Как это, «с чего»? У нас деревня хоть и большая, да каждый – на виду. А ты, как только завидишь меня, так сразу и наутек.

- Вы о себе много возомнили, господин, - уперлась руками Стэнка в твердую мужскую грудь. – Я – женщина свободная и…

- Да какая ты еще «женщина»? – не ослабил он хватки. – И с чего меня боишься?

Вот тут уж ей стало и в правду смешно. Она даже оскалилась в хмельное лицо напротив:

- Боюсь? Я? Вас?

Тот вздернул брови:

- Нет?.. Значит, я тебе не люб. Вот, значит, как?

- Отпустите, господин, мне пора.

- Вот, значит, как? – с расстановкой повторил он. – А я ведь не мальчонка, Стэнка. И толк в бабах знаю. Я тебя давно на здешних лугах пасу.

- Вы меня «пасете»? Я что, телка?.. Да отпустите же! Отпустите, не то…

- Ох, и напугала! – задрал мужчина лысую голову к небу. – Нет, не женщина ты еще. И я тебе сейчас то докажу, - подхватив Стэнку на руки, попёр он ее прямиком в раззявленную чернотой «пасть» хлева.

Вот прав был господин Новик, но, отчасти: Стэнке он точно «не люб», но, чтоб бояться его… а главное – она и «не женщина». Так что «доказательства» эти, явно выплеснутые трехлетней их «беготней», да еще щедрой дозой ракии(5), ей ни к чему. Но, возможно, еще в силах разойтись миром? И Стэнка собрала в голове нужные слова:

- Отпустите, господин Новик. Я вам ни в любавки, ни в жены все равно не гожусь - мне от вас ничего не на-а… - и полетела спиной вперед прямо в кучу сена. – Господин Новик!

- Лежи смирно, - темная тень над ней звенькнула разомкнувшейся бляхой на ремне. – Лежи смирно, душа моя. Я сейчас.

- Да пошел ты.

- Что? – неожиданно замерла тень.

Девушка тихо произнесла:

- Не смей ко мне прикасаться без дозволенья на то. Не смей, - и, метнувшись в сторону, рванула к дверям.

Опомнившийся «кавалер» вслед ей взревел и уже в развороте ухватил Стэнку поперек. Та в воздухе дернула ногами и через миг вновь рухнула назад, на то же место…

То, что произошло потом, Стэнка вспоминала всполохами, когда неслась через всю деревню в направлении озера. И воспоминания эти все быстрее и быстрее гнали ее дальше прочь. Всполох, и мужик отлетает к дальней темной стене. В голове – гул, перед глазами – лишь «цель». Еще всполох, и она уже нависает над выпучившей глаза «целью», смотрит на нее и злорадно сводит в знаке пальцы: «Больше – никогда. Ты меня понял?». «Цель» корчится, не отрывая взгляда от светящихся огнем глаз Стэнки. Девушка распрямляет над ней свою спину. Опять всполох, и вот она уже мчится через огороды и переулки, подхватив свою юбку…

Стожки, действительно, большая деревня. И пока Стэнка добежала до другого ее конца, успела и порядком выдохнуться и, как ни странно, собрать мысли в цепь. Что же произошло сейчас? Предрекаемый исход, лишь оттянутый на три года. Это Стэнка знала давно (потому так и «бегала»). А что будет дальше?.. Господин Новик – фигура важная, но спесивая. Значит, отомстит или сделает вид, будто ничего не было (опять же – из-за спеси). Так что гадать пока?..

- Поживем и увидим, - и, скинув по пути туфли, припустила к длинному озерному мостку.

Вот одно сейчас было у нее желание. Одно осталось – смыть с себя всё. Его хмельное смердение, руки потные. И девушка уже дернула за тесемку свою юбку, когда… хр-рясь! И развернулась назад (неужели, догнал?). Нет. Стэнка с прищуром вгляделась в темноту берега. Проплешина песка меж густых камышей была пуста. Лишь у самой ее кромки на камне качнулась вперед чья-то большая темная фигура. Да так и замерла.

- Кто здесь? – как ни старалась произнести слова тихо, озеро подхватило их, унесло прочь в туман. Стэнка сглотнула слюну и осторожно пошла назад по качающимся доскам. – Кто здесь? – повторила, не отрывая глаз от сидящей фигуры.

- Прошу прощения, - тоже тихо, вдруг, отозвалась та.

Девушка склонила набок голову: голос мужской, густой, незнакомый.

- За что просите? – остановилась в сажени(6) напротив. И поддернула в руке юбку.

Мужчина вновь качнулся и на этот раз уже поднялся с камня.

Девушка изумленно выдохнула – перед ней стоял… священник. Правда, молодой. Высокий, с убранными назад светлыми волосами, усами и бородой, густой, но не отвислой по-козьи, как у Отца Криспа. И, все ж, священник.

- А-а, - лишь смогла она открыть рот.

- Отец Зоил. Новый настоятель здешнего храма, - дернул он в ответ неловко плечом. – Еще раз прошу прощения за то, что не позволил вам… Искупаться?

- Ага, - кивнула Стэнка. Мужчина не шелохнулся. – Мне что, теперь тоже… представляться? – вот же глупость: стоит у озера, в ночи, с поддернутой юбкой и… представляется священнику.

Тот ситуацию также видно оценил и милостиво улыбнулся девушке в свои усы с бородой:

- Приходите завтра в храм на утреннюю Службу. Там и познакомимся.

- Ну, так… - фыркнув, опомнилась она. И подхватила одной рукой с песка туфли. – Меня Стэнка зовут. Стэнка Дивнич. И я – здешняя… ведьма, - сказала и пошла прочь. Так и не искупавшись…

______________________________

Сноски:

1 - 1 пуд равен 16,38 кг.

2 - Трава, отвар из которой прерывает беременность на ранних сроках.

3 - Копии конкретной иконы.

4 - То есть, совместно с окрестными деревнями. У каждой из них имелся свой «именной День», на празднование которого съезжались остальные. Начинался он обязательной Службой в местной церкви, а заканчивался массовым застольем и гуляньем. У Стожков, к слову, праздником всклад был День Св. апостолов Петра и Павла.

5 - Береднянского самогона.

6 - 1 сажень равна 2,13 метрам.