Дневник эмигранта

Что ищет он в стране далекой?

Что кинул он в краю родном?..

В начале восемнадцатого года отчалило судно, уносившее меня подальше от родных берегов. Земля приковывала мой взгляд, пока не исчезла; но даже когда вечерний туман накрыл горизонт, опустошенный, я четко осознавал, от чего бегу, но не понимал – куда. Все, что было тогда в моих мыслях – замешательство. Оторванный от дома, я направлялся неведомо куда, чтоб быть там никем. Мне казалось, что не только корабль отдаляется от России, но и Россия, опустив вуаль хладности, отворачивается от нас и бредет прочь. Мы одновременно разошлись. Каково быть чужаком у себя дома…

* * *

В марте я с горем пополам прибыл в Германию. Немецкий я отчасти понимал, ведь в детстве у меня был учитель немец, занимавшийся со мной французским; он постоянно ворчал и повторял, что не в восторге от этого языка, поэтому с французским у меня до сих пор дела обстоят плохо.

Тучи стягивали небо, моросил дождь. Не зная, куда идти, промокший, я провожал взглядом прохожих, чьи лица скрывали черные зонты, невольно изучал их одежды иного покроя.

Мимо прошла дама со скромной скошенной шляпкой, впереди нее семенила собачонка. Они остановились, пропуская автомобиль. Почувствовав, что за ней наблюдают, женщина обернулась, недоуменно посмотрела на меня, а затем свернула на другую улицу.

Рядом с местом, где на тонком снегу остался отпечаток ее сапожка, я заметил вывеску «Ресторан»; в больших запотевших окнах угадывалось небогатое обустройство, они несли жёлтый свет и обещали теплоту. Не имея других вариантов, я пошел туда.

Уже на пороге меня встретил аромат, пропитавший все в этом маленьком зале. На секунду я почувствовал себя дома: среди переплетения запахов явно выделялась линия печеного картофеля; она отнесла меня в далёкое детство, ближе к друзьям и к трепещущему огню. Я жил на окраине деревни, рядом с лесом, и по вечерам, тайком покидая пасущихся овец, я созывал друзей и с ними возвращался к моему стаду. Мы разводили костер и иногда подкидывали туда картошку, только что выкопанную из грядки, но чаще всего просто дурачились, например, прыгали через неспокойное пламя. Однажды, это случилось засушливым летом, мы смастерили факелы и затеяли игры с ними. Произошло сразу три неприятности: мой друг Евгений – тогда ещё десятилетний Женька – подпалил себе штанину и уронил факел рядом с сеновалом; сено тут же принялось гореть. Пока кто-то один спасал Женьку, остальная орава мальчишек накинулась на сеновал. К нашему счастью, его удалось спасти! Третья неприятность заключалась в том, что пока мы были заняты борьбой с огнем, без вести пропала одна из овец. За нее я хорошенько получил от деда.

– Не стойте на проходе, пожалуйста, – вырвал меня из раздумий голос очередного посетителя.

Я и впрямь забылся, застыв у дверей, как дурак. Извинившись, я прошел к свободному столику, едва освещенному слабой лампой. Сию минуту подоспел кёльнер:

– Добрый вечер! Чего желаете?

У меня не промелькнуло ни малейших сомнений:

– Печёного картофеля. С курицей.

Записав мои пожелания, молодой человек удалился.

Прежде чем снова погрузиться в мысли, я услышал неплохое пение. Девушка с напомаженными густо-черными волосами, тонкая, в бордовом платье, пела и собирала весь свет, что был в ресторане. Позади нее расположилась группа музыкантов. Голос ее, несмотря на ее хрупкое телосложение, отличался силой; она легко брала низкие ноты и чисто протягивала их бархатным контральто.

Клавишник сфальшивил, но никто не обратил внимания. Все гости, кстати, казались утомленными, они не слушали ни чарующее контральто, ни неверные ноты. Их угрюмые взоры устремлялись лишь в тарелки. Более-менее весел среди общей массы был мужчина в шинели, с перебинтованной рукой; но, скорее всего, это заслуга шнапса.

Присмотревшись к клавишнику, я заметил, что у того странно выбрита голова, затем приходит осознание, что это шрам, а уж после – что у него нет одного уха; последствия войны.

Мне сразу вспомнился мой старший брат Петр. Он тоже играл на фортепиано, тоже участвовал в войне, и во время одного из сражений его ранило. Но не в голову, а в ногу. Он ужасно обрадовался этому; честно, радовался, как умалишённый, я уж думал, может, ему и голову задело. Но причина его счастья заключалась в том, что если бы его ранило в руку, он больше не смог бы играть, а он не мог без музыки; ну и из-за травмы его отправили домой ненадолго, там он снова проводил время в окружении мелодий.

Мне принесли картошку, и пока я ел, думал, что нужно бы написать Петру. Он не отправился в эмиграцию, остался. Мы оба отпускали друг друга с опаской. Расставались и понимали: пути разошлись, и каждая отдельная тропа угрожает смертью. Он не смог все бросить, а мне бросать было нечего.

– Как же это: уехать?.. – ответил он на мою последнюю попытку его уговорить. – А музыка?

– Неужели заниматься музыкой можно только в России?

– Пойми, Яша, я пишу романсы. Это не только красивые звуки, но ещё и стихи! Поэзия – невероятно хрупкое существо – попробуй ее перевести, и она рассыпется. Тем более, я не знаю немецкого. Что я буду делать, когда меня никто не понимает?

– А здесь что ты будешь делать, когда красные придут? Я тебя не в театр приглашаю, тут нет места «хочу – не хочу». Это либо жизнь, либо смерть.

Он только опускал голову. И так всегда кончались наши разговоры.

– Да не придут они, – однажды убеждённо выдал Петр; когда он находил рифму, его обуревала веселость.

В этот же день мы узнали, что наш друг Евгений, тот самый Женька с обожжённой штаниной, подался в большевики.

Мы обещали писать друг другу часто, но за все время никто из нас не отправил ни строчки.

«Сегодня. Обязательно сегодня напишу!» – твердили мысли.

Единственное огорчение: пока я не нашел пристанища, у меня не было даже подобия крыши над головой.

Когда я доел, в ресторане осталось не так много гостей. Я хотел узнать у кого-нибудь про ночлег, но ни один из присутствующих мне не симпатизировал. Делать нечего – пришлось подсесть к пожилому человеку; он только сделал заказ и ждал.

– Здравствуйте, извините за беспокойство, – начал я. – Вы не знаете, где здесь можно остановиться на ночлег? Я совсем недавно приехал, не местный.

Старик лишь покачал головой и ответил с необычным акцентом:

– Я не понимаю. Не говорю по-немецки.

В замешательстве, я покинул его.

Как раз в это время певица и все музыканты принялись собираться. Девушке на плечи накинули пальто, и она направилась к выходу.

– Прошу прошения, – слегка смутившись, обратился я к ней.

Вместо нее мне ответил грозного вида трубач, выросший между нами, словно ее голос служил исключительно музыке.

– Чего надо?

– Мне нужно найти жилье… – признаться, я совсем растерялся от такого грубого тона. – Вы не знаете, где здесь ближайший отель?

– Не знаем, – равнодушно шмыгнул трубач.

Девушка спокойно выглянула из-за его плеча и кивнула мне:

– Немного правее этого ресторана будет отель.

Сердечно ее поблагодарив, я поспешил выйти. Ночь встретила меня дождем и тусклыми огоньками чужих очагов.

* * *

Лишь месяц спустя мне удалось найти небольшую квартиру, окнами выходившую на печально-узкую улочку. Мало-помалу я принялся ее обустраивать; из своих вещей у меня был всего один чемодан с одеждой, больше я не взял, собирался второпях. До последнего ждал, что Петр наконец изменит свое решение и уедет со мной, и вот мы дотянули до последнего парохода.

– Останешься? – спросил я отчаянно, угрюмо.

Он кивнул с сожалением:

– Останусь.

Ком в горле. Скупые слезы. Крепкие объятия.

– В последний раз, быть может, видимся, – всхлипнул он, как маленький.

– Дай бог, наладится… увидимся! Увидимся! – взяв себя в руки, я посмотрел ему в глаза и твердо добавил: – Если прям совсем ходу не будет от красных, ты лучше к ним иди. Зачем умирать напрасно? Так хоть жив останешься. Ну, не качай головой!..

И снова горькое молчание, страх и боль предстоящей разлуки.

Так мы и разошлись.

Я написал ему уже два письма: в тот первый день и неделю назад. Моросил дождь, по полу гулял сквозняк – я уже привык сидеть за столом в турецкой позе, поджав ноги, – рыжая лампа освещала стол, и я рассказывал о том, как неудачно завершались мои попытки найти работу.

«…Первые дни,» – писал я. – «меня не покидала вера в мои силы: я метил пойти в издательство. Пришел. И ушел! Сказали, недостаточно навыков. Кажется, верно сказали, я ведь не в совершенстве знаю немецкий. Я думал быть переводчиком, переводил бы твои романсы. Но опять нет, переводчиков им хватает. Хорошо, снизим требования: я пытался устроиться в ресторане, в автомастерской, почтальоном, но таких, как я, – хоть отбавляй! Не знаю, что буду делать, когда мои сбережения закончатся, но я стараюсь экономить и живу с монашеской скромностью. Но как твои дела? Ты совсем не пишешь, а ведь мы договаривались. Я жду от тебя письма, хоть бы описания разновидностей клаузул, или как ты там их называешь, просто напиши мне».

* * *

К середине лета мои накопления почти иссякли, я был вынужден найти работу, либо умереть с голодухи. Весьма кстати в газете мне попалось объявление о том, что в книжный магазин требуется продавец, однако же оно было таким старым, что я сомневался, стоит ли пробовать.

По пути мне даже удалось заблудиться, впрочем, я себя нисколько не удивил.

– Как пройти к магазину «Читатель»? – спросил я у первого встречного мальчишки. – Вы не знаете?

Тот почесал русый затылок:

– Еврейскому магазину?

Опешив, я растерял слова.

– Не знаю, наверное… Почему еврейскому?

– Потому что там работают два еврея, – фыркнул мальчик. – Чего непонятного?

– Ну хорошо, скажи, ведь ты же знаешь, как туда пройти?

Он великодушно согласился проводить меня до порога «Лавки», чтоб я больше не потерялся, и испарился, как только мы пришли.

На самом деле это был явно другой магазин, не из газеты; выглядел он старовато, тоскливо, но за пыльными окнами суетились два силуэта. Дверь была открыта.

Полы тихо скрипнули, возвещая о моем пришествии. Среди гор пыльных книг затерялся низенький человек в пенсне и в клетчатом зеленом жилете. Он обернулся ко входу, замерев со старым томом в руке.

– Добрый день, – обронил он мягким, как вата, голосом. – Вы что-то хотели?

Немного растерявшись, я кивнул.

– Я хотел бы найти работу… Меня направили сюда. Не знаю, по адресу ли я?

Человек отложил книгу на высокую стопку и, улыбнувшись, оглядел хаос, царивший в маленьком помещении.

– Не понимаю, как вы нас нашли, но да, нам правда нужна помощь!

Мы подали друг другу руки с теплотой, словно уже стали хорошими товарищами.

– Мы начали работу ещё в первые годы войны, – говорил господин в зелёном жилете, продолжая чистить обложки книг. – Но, сами понимаете, было трудно, пришлось остановиться на некоторое время. Закончилась бы эта проклятая война! Кто бы сказал, когда?..

Не зная, что делать, я стоял, заложив руки за спину, слушал его с внимательностью школьника, и в то же время ощущал странность ситуации: стоило мне прийти, как меня приняли, со мной уже ведут диалог! Меня это поражало.

– Сейчас переберем эти книжные Альпы, потом нужно будет все распределить по жанрам, поставить шкафы и прибить полки, прибраться наконец! – он прервался и взглянул на меня смущённо: – Забыл спросить: как вас зовут?

– Яков, – ответил я. – А вас?

– Ганс, но чаще меня зовут дядюшкой Гансом.

Помолчав, он с любовью поставил на подоконник маленький ряд чистых томов.

– Поэзия засияла! – его румяное лицо лучилось счастьем.

Как оказалось, высокий пустой шкаф скрывал за собой другую комнату; мне это открылось лишь тогда, когда словно из ниоткуда появился молодой человек с двумя кружками чая.

– Гости? – чуть удивлённо поднял рыжую бровь он и поставил чай на подоконник.

– Нет-нет, убери! – запротестовал дядюшка, как запротестовало бы облако. – Вдруг что-то прольётся на страницы!

Юноша повиновался и вручил кружку ему; тот передал ее мне:

– Я не хочу, угощайтесь, – дядюшка спохватился, вспомнив о вопросе: – Ах, это не совсем гость, Вернер! Сей господин набрёл на нас по воле случая, теперь у нас есть помощник. Может быть, мы так быстрее откроемся!

Названный Вернером окинул меня изучающим взглядом, лишенным всякой хладности, и одобрительно кивнул.

– Конечно, дело пойдет быстрее! Спасибо, что пришли. Чай с мятой, надеюсь, вам нравится.

Дядюшка Ганс передал тряпку и гору пыльных страниц Вернеру, а сам удалился в другую комнату.

– Пошел заваривать чай, – хмыкнул юноша.