Дневник Ерофея: Чердачные хроники 8-е МАРТА

Утро.

Я болею. Нос забит — как МКАД в пятницу вечером. Дышать ртом теперь единственная доступная мне экстремальная практика. Глаза слезятся. Сил хватило доползти до подушки и героически на неё рухнуть.

Карловна с самого утра крутится у зеркала. Перья чистит, бантик из фантика от «Мишки на севере» на голову пристроила — вылитая светская львица. Тимофеич сидит в кресле, которое мы зовём «тронным», и буравит её взглядом.

— Ты чего, Карловна? Весна в голову стукнула?

— День такой, — каркает она, бантик поправляет. — Особенный.

— Восьмое марта, — кот закатывает глаза. — Я в курсе. Только праздник этот человеческий. У ворон свои: День гнезда, День первой найденной стекляшки...

— Ворчи, ворчи.

Кот обиженно замолкает, но ушами водит — пеленгатор. Ревнует, что ли?

11:00

Стук в форточку. На подоконник приземляется КУРЬЕР. Голубь в кепке, под крылом — букет. Огромный, пышный, в шуршащей упаковке. Карловна принимает букет. Ленты блестят, блёстки сыплются на пол, пахнет так, что я под одеялом чихаю. Голубь бросает цветы на стол, машинально клюёт Карловну в щёку — видимо, в тарифе «доставка + поцелуй» прописано — и сразу сигает обратно: запах моих носков настиг его быстрее, чем жажда наживы.

Карловна ставит букет в банку из-под огурцов, любуется, голову склоняет.

— Поклонник расщедрился, — говорит и светится. — Я второе место в вороньем конкурсе красоты заняла, между прочим.

Тимофеич заметался по чердаку. Хвост трубой, глаза - прожекторы.

— Ты ещё и в конкурсе участвовала? Себя выставляла?

Жора, спавший на люстре, просыпается, свешивается вниз головой и орёт:

— Землетрясение! Люстра падает! Караул!

Пришлось мне слабым голосом объяснять, что это не землетрясение, а личная драма разворачивается.

— А, драма, — Жора успокаивается. — Ну тогда ладно. Продолжайте.

12:00

Тимофеич застыл у банки с букетом. Прищуривается. Усы навострились. Медленно обходит банку по кругу, как сапёр вокруг подозрительного предмета.

— ЭТО ЧТО? — голос срывается на фальцет. — Почему на ленте написано «Любимой»?

Карловна вздыхает. Смотрит на меня (я делаю вид, что сплю), потом на букет, на кота. Глаза хитрые-хитрые.

— Знаешь, Тимофеич, а ты прав.

— В смысле? — кот теряется.

— Цветы завянут через три дня. И что останется? Засохшие лепестки по всему чердаку.

Карловна хватает букет, решительно разворачивается — и в форточку. Только хвост мелькнул.

Тимофеич застывает.

— Ты куда?! С букетом?! К нему?!

— По делам! — доносится с улицы.

Кот прилипает носом к стеклу.

— Ушла... С цветами... К тому... С Лиговки.

Он обречённо сползает по стенке. Я хочу крикнуть, что всё будет хорошо, но закашливаюсь. Жора снова волнуется — не землетрясение ли.

16:00

Карловна возвращается. В клюве — пакет. Тяжёлый, едва его волочет. Плюхается на стол, высыпает содержимое. У меня аж сердце ёкнуло: три орешка фундук, один грецкий, яблоко надкусанное, половинка печеньки, лимон, мёд в баночке-пробнике, таблетки от горла, бальзам для носа и ещё мандаринка.

— Откуда?! — приподнимаюсь на локтях.

— Продала букет, — Карловна отряхивается. — У меня знакомый воробей на Птичьем рынке, заправляет подпольным обменником. У него сеть: голуби на стрёме, синицы на подхвате, сороки — в отделе сбыта. Букеты там хорошо идут, к праздникам особенно.

— А таблетки?

— В аптеку слетала. Там фармацевт знакомая, крыса Семёновна. Даже рецепт не спросила, сказала: "на, твоему болящему. У меня этих пробников — завались".

Тимофеич сидит, открывает рот, закрывает.

— Ты... продала? Букет? От поклонника, который тебя любимой назвал?

— Продала.

Кот медленно подходит к ней. Смотрит прямо в глаза. Тишина — слышно, как Жора на люстре дышит.

— Ты... это... — он мнётся, лапой пол скребёт. — Молодец, Карловна. А я думал ты... ветренная.

— Я, Тимофеич, ворона практичная. Мне блестящее нравится, это да. Но своих я не бросаю.

Кот трётся мордой о её крыло.

— Спасибо, — шепчет.

— Не за что, пушистый.

И тут с люстры:

— Ах, какая же-э-энщина-а-а! Мне бы таку-у-ю-ю!

— Жора, — стонем мы хором.

— Это серенада! В честь Восьмого марта! Карловна — муза! Настоящая женщина!

Тимофеич зарывается мордой в одеяло.

— Пап, брось в него подушку. Я не вынесу.

А Жора продолжает. Громко, самозабвенно, сбиваясь на вороньи рулады. Но с душой.

Вечер.

Я пью чай с мёдом. Настоящий чай, из моей любимой кружки — Жора наконец вернул, Карловна ему по голове постучала, и он отдал. Тимофеич устроился поперёк одеяла, греет, как маленькая печка. Карловна на жёрдочке перебирает орехи, раскладывает кучками: это в запас, это на завтра, это Жоре, это Ерофею. Я закрываю глаза. В груди разливается такое щемящее тепло, что даже дышать стало легче.

Ерофей (Денежный Нос)

(с) Ольга И. Райс