Дневник Ерофея. Том 1: Чердачные хроники

Дневник Ерофея. Том 1: Чердачные хроники

Решил вести дневник. Мало ли — через сто лет кто-нибудь найдёт, почитает, улыбнётся. А может, и сам перечитаю, когда память совсем дырявой станет. Живу я на чердаке старого дома на Петроградской стороне уже... дайте вспомнить... когда тут ещё трамваи не ходили, а по улицам коров гоняли. В общем, давно. Со мной моя неугомонная семейка: ворона Карловна (умная, но вредная, потому что карма у неё такая — всех строить), кот Тимофеич (ленивый, но хитрый — проценты считает быстрее, чем калькулятор) и попугай Жора (болтливый и, кажется, слегка безумный. Или не слегка. Мы не проверяли, боязно). Дети, одним словом. А я тут за папку, за няньку, за шеф-повара и главного по разгребанию конфликтов. Начнём.

22 февраля. Прощёное воскресенье

С утра выглянул в окно — солнце; с крыш капает; воробьи галдят. Хорошо. Вспомнил, что сегодня Прощёное воскресенье (ну, у людей подслушал). Последний день перед постом. Надо бы со всеми помириться, попросить прощения, чтобы совесть очистить. А то вон, с Карловной мы третью неделю дуемся друг на друга (я уже забыл из-за чего, но она помнит — вороны злопамятные). Тимофеич недоволен тем, что я его валерьянку в чай вылил (нервы, понимаете). Жора тоже обижается, что ему мало внимания, поэтому он с люстры всех и достаёт.

Собрал семью на совет. Карловна сидит на шкафу, свесила голову, смотрит с подозрением. Тимофеич развалился на единственном солнечном пятачке, прищурился, делает вид, что спит, но ушами водит — слушает, не про колбасу ли речь. Жора раскачивается на люстре, готовый в любой момент встрять с комментарием или рухнуть вниз, накрыв нас всех люстрой.

— Так, команда, — начал я торжественно. — Сегодня особенный день. День, когда мы просим прощения друг у друга. Чтобы начать новую жизнь. Чистый лист, так сказать.

Карловна каркнула:

— Что-то я не припомню, чтобы ты у меня прощения просил, когда мою фольгу на растопку пустил. — Так я сейчас и прошу! — я поклонился. — Прости меня, Карловна, если что не так.

Карловна задумалась. Почесала клювом под крылом.

— Ладно, прощаю. Но фольгу верни.

— Нет у меня фольги, я её сжёг.

— Тогда прощаю условно. С испытательным сроком. Буду за тобой наблюдать.

Я вздохнул. Тимофеич приоткрыл один глаз.

— А мне что за это будет?

— В смысле? — не понял я. — Прощение — это не материальная ценность. Облегчение души, понимаешь?

— Душа у меня голодная, — заявил кот. — Если ты у меня прощения просишь, так и быть, прощу, но только в обмен на кусок колбасы.

— Тимофеич, это шантаж!

— Это рыночные отношения, — парировал кот и снова зажмурил глаза. — Тебе — чистая совесть, мне — колбаса. Справедливо.

Жора с люстры завёл:

— А я? А я? Я тоже хочу колбасу! Я прощаю всех! Даже люстру! Люстра, прости меня, что я на тебе качаюсь!

Карловна скривилась:

— Ты бы ещё у плинтуса прощения попросил.

— А что, надо? — Жора всерьёз забеспокоился.

Я понял, что торжественный момент смазывается. Пришлось менять тактику.

— Ладно. Давайте по-честному. Пусть каждый скажет, за что он просит прощения. Я первый. Я прошу прощения у Карловны за то, что сжёг её фольгу. И вообще, что я иногда слишком ворчу.

Карловна подумала и каркнула:

— А я прошу прощения у Ерофея за то, что называла его «старым пнём». И за то, что съела вчера его бутерброд. Но бутерброд был вкусный, так что не сильно прошу.

— Принято, — кивнул я. — Тимофеич, твоя очередь.

Кот лениво потянулся, сел и выдал:

— Я прошу прощения у всех за то, что я кот. Это моя вина. Я ничего не могу с этим поделать, такая уж карма. Если бы я был, например, тигром, вы бы все давно были съедены, и не пришлось бы мне тут с вами прощения выпрашивать. Так что считайте, вам крупно повезло. Могло быть хуже. Гораздо хуже. Представьте тигра в этой комнате.

— Это не извинение, — возмутилась Карловна. — Это угроза!

— А я по-другому не умею, — зевнул Тимофеич, продемонстрировав внушительные клыки. — Если вам не нравится, я могу вообще не извиняться. Мне несложно обратно обидеться.

— Ладно, проехали, — махнул я рукой. — Жора, давай ты. Только коротко.

Попугай набрал побольше воздуха, раздулся, как шарик перед взрывом, и выпалил на одном дыхании:

— Я прошу прощения у Карловны за то, что дразнил её «кар-кар-кастрюля»! И у Тимофея за то, что дёргал за хвост, когда он спал, и за то, что пил из его миски, и за то, что наступил в его лоток и потом ходил по столу! И у Ерофея за то, что рассыпал семечки на подушку, и за то, что вчера спрятал его очки в холодильник, и за то, что позавчера нагадил в его тапок — но это случайно, я испугался пылесоса! И у люстры за то, что всё время на ней качаюсь! И у чайника за то, что вчера плюнул в него! И у фикуса за то, что я его погрыз — у него такой вид, будто он до сих пор обижается!

— Стоп-стоп-стоп! — остановил я, хватаясь за сердце. — А в чайник ты зачем плюнул?!

— А мне Карловна шепнула, — Жора выдал это таким голосом, будто сообщал государственную тайну, — что если всё честно рассказать, то можно получить конфету!

Карловна, которую сдали с потрохами, резко отвернулась к окну и сделала вид, что проводит важнейшее исследование миграции голубей. Очень важное, прямо носом в стекло вжалась и даже дышать перестала, чтобы никто не отвлекал. Тимофеич приоткрыл один глаз и ухмыльнулся.

Я вздохнул так, что с ближайшей полки сдуло пыль, с фикуса слетел ещё один лист, а паутина в углу жалобно затрепетала. Полез в карман жилетки. Порылся там среди монеток, непонятно откуда взявшейся пуговицы и чего-то липкого (лучше не вспоминать), нащупал завалявшуюся карамельку — мятную, ещё с прошлого года, уже засахаренную, но всё ещё конфету — и протянул попугаю.

Жора спикировал с люстры так стремительно, что люстра жалобно звякнула, выхватил добычу, взлетел обратно и принялся разворачивать, роняя фантики на пол и довольно бормоча: «Я говорил! Я же говорил! Прощение — это выгодно! Надо будет чаще его просить!»

Тимофеич лениво потянулся и заметил:

— Слушай, Карловна, ты бы тоже попробовала быть более искренней. Глядишь, и тебе конфета перепала бы. А то всё каркаешь и каркаешь.

Карловна сделала вид, что не расслышала — она в этот момент очень увлечённо считала голубей за окном. Уже до семнадцати досчитала, хотя там был всего один.

— Вот видите, — сказал я, разводя руками. — Прощение — это просто. Главное — искренность.

— И конфеты, — добавил Тимофеич, косясь на мой карман.

У меня в кармане больше ничего не было, так что он разочарованно отвернулся к батарее и начал вылизывать лапу с видом оскорблённого достоинства.

...

Вечером мы сидели на чердаке. Карловна чистила перья и поглядывала на меня с выражением «испытательный срок идёт, не расслабляйся». Тимофей дремал у батареи, изредка вздрагивая и перебирая лапами — видимо, во сне догонял ту самую колбасу, упущенную в реале. Жора сидел на люстре, переваривал карамельку и напевал что-то про «прощение», периодически поглядывая на чайник: не обижается ли?

Я смотрел на них и думал: вот они, мои «дети». Странные, нелепые, вечно грызущиеся, ворующие друг у друга еду и прячущие очки в холодильник. Но без них чердак был бы просто складом старых вещей, пыльным и тихим. А так — дом. Самый настоящий.

p.s. Завтра пост. Тимофей уже намекнул, что не одобряет эту идею и вообще он против голодовок. Карловна сказала, что посмотрит на мою силу воли. Жора пообещал орать «колбаса» каждые пять минут для проверки моральной устойчивости. Посмотрим, кто кого.

© Ерофей (Денежный Нос)

:))