Дневник фельдшера

Врата Теней пали... Теневая энергия просочилась в наш мир. Она даёт немыслимую силу тому, кто способен её контролировать. Но для большинства это — проклятие, болезнь, безумие.

Меня зовут Адзума. По профессии я фельдшер, а по призванию — Вестник. Именно об этом я и пишу в своих записях: о себе и о том, что происходит в мире, который катится в пропасть.

После вторжения теней общество раскололось. Теперь существует три основные силы:

· Легион — те, кто безоговорочно принял Теневую силу.

· Династия — те, кто пытается контролировать эту энергию технологиями.

· Вестники — к ним отношусь и я. Мы нейтрализуем угрозы и спасаем людей.

Я выбрал свою сторону.

Утро в убежище Вестников начиналось не с рассвета. Здесь, под землёй, солнца не бывает. Только тусклый свет ламп, медленно разгорающихся в пять утра. Я сидел в своей каморке, примыкающей к лазарету, и перебирал инструменты. Старый скальпель, которым пользовался ещё мой учитель. Набор игл, купленных у торговца на нейтральных землях. Три ампулы с обезболивающим — последние. И леденцы в жестяной коробке. Семь штук.

Я пересчитал их уже в третий раз за утро. Это стало привычкой — считать леденцы, когда мысли путаются. Ленц говорит, это от усталости. Я говорю — от жизни.

За стеной слышались шаги. Кто-то из ночных дежурных тащил очередного бедолагу, попавшего в переделку. В последнее время это случалось всё чаще. Война между Легионом и Династией не прекращалась ни на день, и мы, Вестники, находились ровно посередине — нейтральные, но вечно занятые.

Сегодня был обычный день. Настолько обычный, что это начинало пугать.

Первый пациент — старик с гниющей раной на ноге. Не тень — простая инфекция, запущенная до крайности. Такие раны я зашивал десятками, движения отточены до автоматизма. Чистка, дезинфекция, шов, повязка.

Старик смотрел на меня подслеповатыми глазами, потом на белую маску, закрывающую нижнюю часть лица.

— Ты чего её носишь? — спросил он, кивая на маску. — Болезни боишься?

Я усмехнулся под маской.

— Привычка, — ответил я. — И запахи не люблю.

Старик хмыкнул, но больше не спрашивал. Он бормотал о сыне, ушедшем в Легион и не вернувшемся, о невестке, сбежавшей в Династию, потому что там «кормят», о внучке, которая теперь живёт с ним, потому что некуда идти.

— Держи, — я протянул ему три ампулы с антибиотиком. — По одной в день. Если через неделю не полегчает — приходи.

Старик смотрел на ампулы так, будто это было золото. Для него так оно и было. Он ушёл, шаркая ногами, и я слышал, как в коридоре Ленц помог ему дойти до выхода.

Потом была девочка лет семи, сломавшая руку, упав с развалин. Она не плакала — только шмыгала носом и смотрела на меня огромными глазами. Мать стояла рядом, прижимая к себе младшего, и кусала губы. Девочка боялась не боли — боялась, что мама будет ругаться.

— Смотри сюда, — я показал ей леденец. — Видишь? Это твоё, если будешь молодцом.

Я наложил лёгкую шину, девочка только охнула один раз, но глаз не закрыла. Когда я закончил, она смотрела на меня с таким обожанием, будто я совершил чудо. Леденец перекочевал в её ладошку.

— За смелость, — сказал я, и она улыбнулась сквозь слёзы.

— Дядя доктор, а почему вы носите маску? — спросила она, крутя леденец в руках.

Я замер на секунду. Дети всегда задают этот вопрос.

— Чтобы не бояться, — сказал я. — Если я боюсь, то не могу лечить. А маска помогает быть храбрым.

Девочка кивнула, будто поняла что-то важное. Потом спросила:

— А под маской вы храбрый?

Я посмотрел на её чистые, доверчивые глаза.

— Под маской... я просто стараюсь, — ответил я.

Она улыбнулась и убежала к матери.

А под вечер пришёл беженец с нейтральных земель. Худой, с диким взглядом и трясущимися руками. Не ранен физически — ранен увиденным. Такие приходили редко, но каждый раз я чувствовал, как внутри опускается что-то тяжёлое.

— Они пришли за людьми, — твердил он, раскачиваясь на стуле. — Легион. Не за солдатами. За простыми. Говорили — «на усиление». Забрали моего брата. Он не хотел. Они... они сломали его. На глазах у всех. А потом он пошёл с ними сам. Улыбался.

Я молча вводил успокоительное, делал записи в журнале. Такие истории я слышал всё чаще. Легион набирал «добровольцев» из трущоб, и те, кто отказывался, либо исчезали, либо возвращались другими — пустыми, сломленными, с фиолетовым отсветом в глазах.

Когда беженец уснул на койке в углу, Ленц подошёл ко мне.

— Опять?

— Опять.

— Долго это не продлится, — сказал он, садясь на соседний стул. — Легион жрёт всех подряд. Династия ставит эксперименты. А мы между ними — как те самые мухи.

— Мы спасаем людей.

— Мы латаем дыры, — поправил Ленц. — А люди всё равно умирают. Вопрос только — быстро или медленно.

Я не ответил. Мы сидели молча, слушая, как гудит вентиляция. Ленц достал помятый коробок с остатками чая, заварил две кружки. Мы пили этот горький напиток, глядя на спящего беженца.

— Знаешь, чего я боюсь больше всего? — спросил Ленц. — Не того, что меня убьют. А того, что однажды я перестану это замечать. Что стану смотреть на такие истории и просто пожимать плечами.

— Ты не станешь.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты приносишь мне чай и пытаешься шутить, когда вокруг всё горит. Такие не черствеют.

Ленц усмехнулся, допил чай и ушёл.

Ночью я не мог уснуть. Сидел в лаборатории, перебирая инструменты, и в голове крутилось лицо того беженца. И лицо его брата, которого я никогда не видел, но представлял слишком отчётливо.

Я посмотрел на свои руки. Руки фельдшера. Они умели зашивать раны, вправлять кости, останавливать кровь. Но они были бессильны против того, что ломало людей изнутри.

Я подошёл к маленькому зеркалу, висевшему на стене. Посмотрел на своё отражение. На маску, закрывающую половину лица. На усталые глаза.

— Я лечу последствия, — прошептал я в пустоту. — А кто вылечит причину?

Лампа на столе мигнула. На секунду мне показалось, что в углу лаборатории, за стеллажами с реактивами, мелькнула тень. Не обычная. Слишком густая. Слишком... внимательная.

Я резко обернулся. Никого.

— Нервы, — сказал я вслух, но голос прозвучал неуверенно.

Я посидел ещё немного, глядя на стеллажи, на горы бумаг, на незаконченный чертёж нагинаты, приколотый к стене. Потом встал, подошёл к столу и заставил себя работать. Разбирать записи. Заполнять журналы. Думать о чём-то, кроме того, что мир катится в пропасть, а я даже не могу понять, с какой стороны у этой пропасти дно.

Запись 001.

Сегодня я завершил работу над прототипом. Я создал нагинату, способную на короткий срок нейтрализовать тень, а не выжигать её дотла. Если моя теория верна, мы сможем спасать заражённых, а не уничтожать их.

На прошлой неделе в очередной стычке между Династией и Легионом погибло около сотни человек. Кровь льётся рекой.

Ночью мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Наверное, просто усталость.

Концовка(если вся история перерастет в сериал или аниме)

Комната окутывается тенями. Кажется будто что-то формируется. В центре появилась голограмма кресла.