Дневник кота, проживающего по адресу магазина "Книги и Зелья"

Скрежет пера по плотной бумаге — звук, который в обычных обстоятельствах должен раздражать тонкий кошачий слух. Но когда это перо держишь ты сам (ну, технически, зажав его в правой лапе и помогая себе левой, что, признаю, крайне отрицательно сказывается на осанке), этот звук превращается в чистейшую симфонию. Это мой дневник. Мой. Личный. И если вы надеялись найти здесь рецепты омолаживающих притирок или список запрещённых заклинаний, которые моя хозяйка прячет под прилавком, то вы ошиблись адресом. Хотя, признаю, некоторые из этих рецептов весьма недурны, особенно те, где используется валериановый корень первой выжимки. Но здесь будет только правда. Обо мне, о мире и о тех двуногих недоразумениях. Все, про кого я здесь напишу, заслужили это. Каждый чих, каждый неловкий жест и каждая попытка почесать меня против шерсти будут зафиксированы для вечности. Почему? Потому что я — Модильяни. И нет, не в честь того художника, который рисовал людей с шеями, похожими на макаронины. Майя утверждает, что назвала меня так из-за «особого изящества линий» и «глубокого янтарного взгляда», но я-то знаю правду. Ей просто нравилось, как звучит это слово, когда она зовёт меня ужинать. «Мо-ди-лья-ни-и-и! Телячьи потрошка остывают!» — согласитесь, звучит куда аристократичнее, чем банальное «Барсик».

Для начала я представлюсь официально, как того требует жанр. В книгах, которые пачками пылятся на наших полках, герои всегда представляются. Либо автор делает это за них, рассыпаясь в эпитетах, либо они сами выходят на сцену с пафосным монологом. Я выбираю второй вариант, потому что никто не опишет меня лучше, чем я сам. Итак, я — Модильяни. Кот. Рыжий (точнее, оттенка выдержанного коньяка, освещённого петербургским закатным солнцем). Пушистый (шерсть такой густоты, что в ней можно спрятать небольшое философское эссе или пару зазевавшихся молей). И, как выражается Майя, «весьма упитанный». Я же предпочитаю термин «солидный». У меня не лишний вес, у меня избыток достоинства, который просто не помещается в стандартные кошачьи габариты. В конце концов, в нашем магазине «Книги и Зелья» всегда сквозняки, а приличный слой подкожного жира — это единственное, что спасает почтенного кота от ревматизма, который, к слову, уже начинает постреливать в левом бедре к дождю. А в Петербурге, как вы понимаете, к дождю здесь всегда.

Моя хозяйка — Майя Мидра. Владелица самого странного заведения в этом городе. Она считает себя хозяйкой магазина, а меня — своим питомцем. Мы позволяем ей так думать, потому что это благотворно сказывается на её неокрепшей психике. Майя — это отдельная головная боль. Если бы вы увидели её в какой-нибудь редкий момент покоя, когда она не пытается одновременно сварить кофе, расставить книги и не уронить при этом стеллаж, вы бы ахнули. Она высокая, стройная, с такой фигурой, которую эти глупые модные журналы называют «песочными часами». У неё точёные черты лица и огромные глаза цвета штормового моря. Но Майя обладает уникальным даром: она умудряется прятать свою почти божественную красоту под таким слоем нелепости, что это граничит с искусством. Обычно она выглядит как библиотекарша, которая только что пережила нападение стаи диких томов. Вечно растрёпанные волосы цвета пережаренного кофе, очки, которые вечно сползают на кончик носа, и эти её безразмерные свитеры... О, эти свитеры! Они всегда пахнут чернилами, сушёной мятой и немного — лавандовым мылом. На одном рукаве у неё может быть пятно от черники, на другом — пыльца редкого лунного папоротника. Она постоянно спотыкается о ровное место, задевает локтями пирамиды из книг и извиняется перед дверными косяками. Глядя на неё, никто и никогда не подумает, что эта девушка способна на великое колдовство. Все видят только милую, слегка «не от мира сего» хозяйку лавки.

И в этом — вся суть.

Наш магазин «Книги и Зелья» — это святилище секретности. Для 99% жителей Петербурга это просто странный букинистический отдел. На Жуковского или на Наличной (смотря где нам сегодня вздумалось), люди заходят к нам, привлечённые запахом старой бумаги и специй.

— Ой, какой у вас милый антикварный магазин! — говорят они, поправляя шарфики. — А что это за чай у вас так пахнет?

— Это сбор из алтайских трав для бодрости, — отвечает Майя, пряча за спиной флакон с надписью «Экстракт рассветного энтузиазма».

Они покупают эти пакетики, думая, что это просто вкусный напиток, а потом удивляются, почему у них вдруг прошла депрессия или почему они за один вечер написали годовой отчёт. Они называют это «атмосферой заведения». Мы называем это «бытовой магией второго разряда». Вывеска «Зелья»? Ха! Современные люди настолько лишены воображения, что считают это удачным маркетингом. «О, как оригинально, — говорят они. — Наверное, там продают крафтовую косметику или эфирные масла». И слава богам. Если бы они узнали, что на нижней полке под разделом «Кулинария XIX века» стоят настойки, способные заставить заговорить даже немого или, что гораздо сложнее, заставить замолчать тёщу, в Петербурге бы начался хаос.

Зачем я представляюсь в собственном дневнике и рассказываю все это? Да потому что я этого заслуживаю! Если бы вы выпили то, что выпил я, вы бы тоже не мелочились. Видите ли, я не просто кот. Я — жертва производственной травмы. Полгода назад Майя, пытаясь сварить «Эликсир Ясного Взора» для одного очень богатого, но очень слепого коллекционера, который хотел разглядеть подпись на сомнительном Рембрандте, перепутала флаконы. Эта женщина, чья грация может сравниться разве что с новорожденным жирафом на льду, в тот вечер была особенно рассеянна. Она зацепилась подолом своей нелепой длинной юбки за ножку дубового стола. Всё произошло в замедленной съемке, которую я до сих пор прокручиваю в голове во время послеобеденного сна. Котел качнулся. Майя издала звук, похожий на писк испуганной мыши. Светящаяся фиолетовым жидкость — концентрат «Зелья Великой Гениальности» — выплеснулась прямо в мою миску с парным молоком. Я, как приличный кот, в этот момент как раз планировал дегустацию. — Моди, нет! — вскрикнула она, но было поздно. Я успел подумать: «О, оно теперь с черничным послевкусием?». И лакнул. Один раз. Второй. Третий. Майя уже тысячу раз об этом пожалела. О, как она рыдала сначала! Думала, что я превращусь в золотую статую или, чего доброго, у меня вырастет вторая голова. Но нет. Я просто перестал спать по восемнадцать часов в сутки (теперь мне хватает шестнадцати, остальное время я трачу на раздумья о несовершенстве устройства мироздания) и научился писать. И читать. Причем читаю я быстрее, чем она успевает протирать пыль на полках, что само по себе подвиг, учитывая количество пыли в этом заведении.

— Моди, — стонала она вчера, когда я лапой указывал ей на вопиющую грамматическую ошибку в рукописном меню «успокоительных чаёв». — Пожалуйста, иди поймай мышь. Ну или хотя бы притворись обычным котом. Ты меня пугаешь, когда так смотришь на Канта. Ты его не просто читаешь, ты его осуждаешь.

Обычным котом? Ха! После того, как твой мозг разогнался до скорости света, ловля мышей кажется занятием бесконечно скучным и интеллектуально деградирующим. Мышь — это просто набор примитивных рефлексов и серой шерсти. А вот «Критика чистого разума» — это вызов. Хотя, признаю, иногда я всё же бегаю за солнечным зайчиком. Но исключительно для поддержания мышечного тонуса и профилактики того самого ревматизма. И за занавески цепляюсь не потому, что я глупый представитель кошачьих, а потому что исследую сопротивление материалов и гравитационную постоянную в условиях отдельно взятой петербургской квартиры. Кстати, о квартире. Магазин — наш дом. И его местоположение — вопрос философский. Петербург — город капризный, а магический Петербург — капризный вдвойне. Наш магазин находится «по адресу, по которому он нужен». Это официальная версия, которую Майя вычитала в старых гримуарах своего деда. На практике это выглядит так: просыпаешься ты утром, потягиваешься, рассчитываешь увидеть в окно знакомые очертания улицы Жуковского — бары и интеллигентных пьяниц. А вместо этого видишь серые волны Финского залива и слышишь крики чаек, потому что магазин решил, что сегодня нам нужнее быть на Наличной.

Хотя Майя и пытается казаться обычной «книжной молью», в ней течет древняя сила. Я вижу это по тому, как меняется воздух вокруг, когда она злится или, наоборот, очень радуется. Когда она смеется — искренне, неловко прикрывая рот ладонью — по полкам пробегает золотистая искра, и книги начинают довольно шуршать страницами. Но она так боится быть «другой», так хочет вписаться в этот серый, скучный мир обывателей, что порой это доводит меня до исступления.

— Модильяни, посмотри на этот костюмчик! — воскликнула она на прошлой неделе, выуживая из шкафа нечто ужасное. Это был крошечный твидовый жилет с карманными часами (нарисованными!) и галстуком-бабочкой. — Ты будешь настоящим ученым котом! Посетители будут в восторге. Это так... винтажно!

Винтажно? Это было унизительно! Я смотрел на неё своим самым тяжелым взглядом — тем самым, которым инквизиция смотрела на еретиков.

— Мяу! — (Перевожу для тех, кто не пил зелье: «Если ты наденешь это на меня, я найду твой тайный запас сушеной мандрагоры и сделаю с ним нечто непоправимое»).

— Ну пожалуйста, — канючила она, пытаясь пропихнуть мою голову в узкий ворот. — Тебе так идет к глазам!

Я сдался. На пять минут. Ровно столько мне понадобилось, чтобы запутаться в галстуке, упасть с прилавка и изобразить предсмертные конвульсии. Майя в ужасе сорвала с меня «винтаж», и с тех пор мы к этой теме не возвращались. Но психологическая травма осталась. До сих пор чешется под подбородком, стоит мне только вспомнить этот накрахмаленный кошмар.

Сегодняшнее утро на Жуковского обещало быть тихим. Мы вернулись сюда ночью, тихонько втиснувшись между рюмочной и магазином модных шляпок. Солнечный луч, на удивление яркий для мая, робко пробивался сквозь наше пыльное окно, подсвечивая танцующие пылинки. В магазине пахло старой бумагой, сушеной мятой и чуть-чуть лавандовым мылом Майи.

Я сидел на прилавке, прямо рядом с кассовым аппаратом, который Майя использует в основном как подставку для кактуса и склад чеков, которые она никогда не проверяет. Мой левый сустав ныл — верный признак того, что к вечеру пойдет мокрый снег.

— Ну что, философ? — Майя вышла из подсобки, вытирая руки полотенцем. На её щеке красовалось свежее пятно от сажи, а волосы были собраны в какой-то невообразимый узел с помощью китайской палочки для еды и карандаша. Она выглядела нелепо. Она выглядела прекрасно. — Сегодня суббота. Будет много людей. Пожалуйста, постарайся не смотреть на них так, будто ты знаешь дату их смерти. Это отпугивает клиентов.

Я коротко мяукнул, вкладывая в этот звук всё свое пренебрежение. Если люди приходят в магазин с названием «Книги и Зелья» и ждут, что их встретит радостный дебил-золотистый ретривер, то они сами виноваты в своих обманутых ожиданиях.

— И не трогай перо! — добавила она, заметив мой взгляд, прикованный к чернильнице. — Я знаю, что ты вчера что-то писал. У тебя все лапы в синем. Это «Великая Гениальность» в тебе бродит, я понимаю. Но ты хотя бы... ну, не знаю, пиши стихи. Или мемуары. Только не составляй опять список моих промахов.

Я посмотрел на неё с сочувствием. Бедная, наивная Майя. Она даже не представляет, что этот дневник — не просто список её промахов. Это хроника нашей жизни. Это доказательство того, что в самом сердце шумного, холодного города, за обычной дверью с медной ручкой, существует место, где время течет иначе. Где магия прячется в чашке чая, а рыжий кот знает о жизни гораздо больше, чем все профессора университета вместе взятые. Я поудобнее устроил свой солидный живот на прохладном дереве прилавка и прикрыл глаза. Скоро звякнет колокольчик. Скоро придет первый посетитель, принося с собой запах улицы и свои крошечные человеческие проблемы. А я буду наблюдать. И я буду записывать. Потому что я — Модильяни. И это мой мир. Как я уже упоминал, мой левый сустав — этот предатель и барометр в одном флаконе — начал ныть ещё с рассвета. В Петербурге солнце — явление столь же редкое и подозрительное, как вежливый кондуктор в трамвае, но сегодня оно всё же соизволило показаться. Казалось бы, живи и радуйся, грей пузо на подоконнике и созерцай. Но нет. Сустав настаивал на обратном. Майя в это время занималась своим любимым делом: пыталась быть продуктивной, сражаясь с собственной координацией. Она решила переставить стремянку. Судя по грохоту, стремянка победила в первом раунде.

— Ой! — Майя потерла ушибленный локоть. — Моди, ты видел? Она сама прыгнула мне под ноги! Тыкву мне в глотку, эта лестница точно проклята. Наверняка тот старый хрыч из антикварного отдела на неё сглаз напустил.

— Мяу, — отозвался я, что на языке здравого смысла означало: «Твои ноги просто живут отдельной от головы жизнью, Майя. И перестань использовать эти нелепые ругательства, они не добавляют тебе авторитета в глазах разумных существ».

Майя поправила очки, которые снова съехали на самый кончик носа. На её щеке теперь красовалась свежая полоса пыли, а из кармана фартука торчал пучок сушёной полыни, который она, кажется, забыла вынуть ещё со вчерашнего вечера. Она выглядела так, будто её только что достали из пыльного мешка с подержанными книгами, хотя под этим ворохом свитеров и растрёпанных волос скрывалась фигура, которой позавидовали бы все нимфы Летнего сада. Но Майя об этом не помнила. Она была слишком занята тем, что пыталась не снести стойку с новинками. И тут звякнул колокольчик. В магазин вошёл ОН. Знаете, бывают люди, которые приносят с собой запах свежего хлеба или хотя бы дешёвого одеколона. Этот тип принёс с собой запах склепа, залежалого речного ила и забытых в подвале зонтиков. На улице стояла сушь, асфальт на Жуковского почти плавился, но этот субъект был облачён в тяжелое, длинное пальто цвета мокрого асфальта и широкополую шляпу. С полей шляпы — я готов поклясться своей порцией телятины! — падали редкие капли воды. Он пах сыростью так интенсивно, что у меня мгновенно заныл не только сустав, но и весь позвоночник до самого кончика хвоста.

— Доброе утро! — Майя расплылась в своей самой приветливой и одновременно самой неловкой улыбке, едва не зацепив локтем вазу с засушенными розами. — Чем могу помочь? У нас сегодня прекрасное поступление поэтов Серебряного века и очень свежий сбор... э-э... травяного чая для укрепления духа.

Тип ничего не ответил. Он даже не посмотрел на неё. Он двигался медленно, словно находился под водой, оставляя на старом паркете едва заметные влажные следы. Прохожий, заглянувший бы в этот момент в окно, увидел бы обычного странного петербургского фрика. Но я — кот, чьи чувства обострены до предела магическим коктейлем, — видел больше. Вокруг этого человека пространство шло мелкой рябью, как поверхность пруда, в который бросили дохлую жабу.Он направился прямиком к отделу «Мистика и Ужасы». Майя называла этот раздел «Для тех, кому скучно жить», но на самом деле там хранились довольно редкие издания. Тип протянул руку. Его пальцы были бледными, длинными и... мокрыми. Настоящий кошмар любого библиофила. Он взял в руки редчайшее издание Лавкрафта — кожаный переплёт, золотое тиснение, бумага ручного литья. И начал листать. Я услышал, как Майя тихо охнула. Она стояла за прилавком, вцепившись в тряпку, и на её лице отразилась такая мука, будто этот человек не страницы перелистывал, а проводил наждачкой по её нежной коже.

— Ох... — прошептала она так тихо, что услышал только я. — Плесень подноготная... он же его испортит. Он же его просто утопит.

Тип молчал. Он перелистывал страницу за страницей, оставляя на желтоватой бумаге отчетливые темные пятна влаги. Казалось, он не читает, а впитывает текст кончиками пальцев. Закончив с Лавкрафтом, он, не закрывая книгу, запихнул её обратно на полку (косо и криво!) и потянулся к Эдгару По.

— Послушайте, — Майя сделала шаг вперед, её голос дрожал от праведного гнева, смешанного со страхом показаться грубой. — Может быть, вам помочь найти что-то конкретное? У нас есть прекрасные современные издания в суперобложках, их... э-э... удобнее держать в руках.

Тип медленно повернул голову. Из-под полей шляпы на Майю уставились глаза цвета мутной невской воды. В них не было ни тени тепла, только бесконечная, холодная сырость.

— Не нужно, — прохрипел он. Голос звучал так, будто в горле у него перекатывалась галька.

Он снова повернулся к полкам. Мокрые пальцы скользнули по корешкам, оставляя за собой блестящие следы. Майя выглядела так, будто сейчас упадет в обморок или начнет кидаться в него склянками с «Огневицей».

— Моди, — прошептала она, обращаясь ко мне, — он же сейчас всё погубит. Это же По. Издание 1890 года. Хвост бездомной собаки ему в дышло, ну как так можно?! Я же потом неделю буду эти книги над свечами сушить и заговоры на разглаживание страниц читать...

Я почувствовал, как во мне закипает благородная ярость. Во-первых, я не выношу сырость. Во-вторых, я терпеть не могу, когда мою хозяйку доводят до такого состояния. И в-третьих, этот тип определенно нарушал эстетическую гармонию нашего заведения. Книги в нашем магазине были не просто товаром — они были сожителями, друзьями, а некоторые — даже учителями. Позволить какому-то водяному недоразумению портить редкие тома? Не в мою смену. Я спрыгнул с прилавка. Сустав отозвался резкой болью, но я подавил стон. Я — Модильяни, я — страж этого книжного царства.

— Эй, ты, — мяукнул я, проходя мимо его ног. Конечно, он услышал только обычное кошачье «Мяу», но я вложил в него столько презрения, что воздух вокруг его щиколоток должен был заледенеть.

Тип не обратил на меня никакого внимания. Он как раз тянулся к полке с «Представителями готического романа», намереваясь, видимо, окончательно превратить нашу библиотеку в филиал болота. Его рука зависла в паре сантиметров от редкого томика Шелли. Ну уж нет. Я оценил расстояние. Стеллаж был высоким, полки — узкими, а я... ну, как мы уже договорились, я обладаю «избытком достоинства». Но в этот момент я чувствовал себя легким, как пушинка одуванчика. Ну, или как минимум как очень целеустремленный мешок с картошкой.

— Моди, ты что задумал? — испуганно пискнула Майя. — Слезь оттуда, ты же... ты же не пролезешь!

Я проигнорировал это возмутительное замечание. Набрав в легкие побольше воздуха (и немного книжной пыли), я совершил прыжок. Законы физики в нашем магазине всегда работали немного избирательно, но гравитация сегодня решила быть пунктуальной. Я взлетел, мои когти впились в край второй полки, я подтянулся, чувствуя, как напрягаются мышцы под моим великолепным рыжим мехом. Моей целью была третья полка, прямо над головой этого мокрого типа. Я прыгнул еще раз. И вот тут что-то пошло не по плану. Видите ли, старые дубовые стеллажи в «Книгах и Зельях» были рассчитаны на вес книг, на вес пыли и, возможно, на вес одного среднестатистического кота. Но они определенно не были готовы к тому, что на их верхний край обрушится «Великая Гениальность» весом в восемь с половиной килограммов чистого золота (и немного телятины). Полка под моими лапами жалобно хрустнула.

— Ой-ой... — выдохнула Майя.

Я почувствовал, как мир начал крениться. Стеллаж, этот монументальный памятник столярного искусства, медленно — невыносимо медленно! — начал заваливаться вперед.

— Перья лысого грифона! — заорала Майя, бросаясь вперед. — Моди, прыгай! Стойка падает!

Но я не прыгал. Я балансировал. Это было великолепное зрелище: рыжий шар меха, отчаянно машущий хвостом на вершине падающей башни знаний. Стеллаж не просто упал. Он решил совершить акт коллективного самоубийства. Вместе с ним начали заваливаться соседние стойки, соединенные декоративными карнизами. Книги посыпались дождем — Лавкрафт, По, Стокер, десятки томов в тяжелых переплетах обрушились вниз. Тип в шляпе проявил неожиданную для существа его комплекции прыть. Он отпрянул назад, едва не запутавшись в полах своего мокрого пальто. Один из томов — кажется, это был увесистый справочник по демонологии — пролетел в миллиметре от его носа и с тяжелым шлепком приземлился в ту самую лужу, которую он натек на полу. Грохот стоял такой, будто в магазин заехал грузовик с кирпичами. Когда пыль (и капли воды) улеглись, картина была эпической. Посреди зала лежала груда книг. Сверху, на обломке полки, с самым невозмутимым видом сидел я, вылизывая лапу. Майя стояла рядом, закрыв лицо руками, и сквозь пальцы было видно, как её глаза мечут молнии. Тип в шляпе посмотрел на меня. Потом на Майю. Потом на свои пустые, мокрые руки.

— Здесь... слишком шумно, — прохрипел он.

Он развернулся и, не оглядываясь, вышел из магазина. Колокольчик звякнул на прощание как-то особенно жалобно. В магазине повисла тишина. Только Майя тяжело дышала, и где-то под завалами книг глухо тикали старые часы.

— Модильяни, — голос Майи был тихим, и это был плохой знак. Очень плохой. — Ты — исчадие подкроватной тьмы. Ты — проклятье моего рода. Ты... ты понимаешь, что ты натворил?

Я прервал свое увлекательное занятие — вылизывание плеча — и посмотрел на неё с максимальным достоинством. — Мяу. («Я спас твое имущество от окончательного затопления, женщина. И, кстати, судя по звуку, у меня в боку что-то щелкнуло. Где моя компенсация в виде паштета?»)

Майя наконец отняла руки от лица. Несмотря на гнев, она выглядела... странно. Её щеки горели, очки висели на одном ухе, а из-под свитера выбилась бретелька, обнажая изящное плечо. В этот момент она была похожа на разгневанную богиню лесов, которая только что обнаружила в своем ручье старую консервную банку.

— Сначала этот... этот гидроцефал ходячий со своими мокрыми лапами! — начала она, переходя на крик и активно жестикулируя. — Я видела, как он портил страницы! Клянусь бородой Мерлина, у него вместо крови — болотная жижа! Но ты! Ты, меховой дирижабль! Ты решил, что лучший способ помочь — это обрушить на него половину моего ассортимента?!

Она подошла к завалу и подняла Лавкрафта. Книга была цела, но на обложке красовался отчетливый след моего когтя.

— Смотри! Смотри, что ты сделал! — она ткнула книгой мне под нос. — И теперь мне придется всё это собирать. Одной! Потому что у тебя, конечно же, лапки, ревматизм и тонкая душевная организация! Гнилой зуб старой карги, ну за что мне это всё?!

Я спрыгнул с обломка (на этот раз осторожно) и подошел к её ногам, начав тереться о её щиколотки. Это всегда работало. Майя могла ругаться как сапожник из магического квартала, могла поминать хвосты демонов и зубы ведьм, но она никогда не могла долго злиться на меня.

— Ох, ладно... — она вздохнула и опустилась на пол прямо посреди книг. — Иди сюда, горе моё рыжее.

Она притянула меня к себе и зарылась лицом в мою шерсть. Я почувствовал, как её гнев уходит, сменяясь усталостью.

— Ты ведь хотел как лучше, да? — пробормотала она. — Ты видел, что он мне не нравится. Ты всегда чувствуешь таких... неприятных типов. От него не просто сыростью пахло, Моди. От него пахло Забвением. Такие люди не покупают книги, они их убивают.

Я утвердительно мурлыкнул. Конечно, я чувствовал. Этот тип был из тех, кто забредает в наш магазин не за знаниями, а чтобы оставить в нем частичку своего холода.

— Но всё равно, — Майя отстранилась и строго посмотрела мне в глаза. — Нам нужно меньше есть. Или тебе нужно больше двигаться. Этот стеллаж стоял здесь пятьдесят лет, он пережил переезд с Литейного на Наличную, он видел наводнение и налоговую проверку, но он не пережил твоего «гениального» прыжка.

Я отвернулся. Обсуждать мой вес — это дурной тон. К тому же, если бы полки были сделаны из качественной карельской березы, а не из этого подозрительного дуба, который, кажется, еще помнил эпоху декабристов, ничего бы не случилось.

— Ладно, философ, — Майя поднялась, отряхивая юбку. — Помогай давай. И не смей трогать своими когтями обложки. Я сейчас принесу фен и буду сушить то, что этот... этот мокрый баклан успел заляпать.

Она поплелась в подсобку, на ходу бормоча под нос: — Чтобы у него в сапогах всегда мох рос... Чтобы у него зонтики всегда наизнанку выворачивало...

Это были мелкие, почти безобидные бытовые проклятья, но в устах Майи они приобретали особую силу. Я был уверен, что у того типа в пальто сегодняшний вечер будет крайне неуютным.

Я остался один среди руин. Солнечный луч переместился и теперь освещал кучу книг, заставляя пылинки сиять, словно крошечные искорки магии. Я подошел к тому самому «Эдгару По», который едва не прибил нашего гостя. Книга была раскрыта на «Падении дома Ашеров». Весьма символично.

Я аккуратно, подушечкой лапы, прикрыл книгу. Мой сустав почти перестал ныть. Наверное, адреналин подействовал лучше любого зелья.

— Ничего, Майя, — подумал я, устраиваясь на куче мягких томов. — Мы всё восстановим. Зато в нашем магазине снова пахнет только тобой, старой бумагой и капелькой моего превосходства.

Я начал вылизывать лапу, ожидая, когда Майя вернется со своим феном. Работа предстояла долгая, но, в конце концов, в этом и заключалась прелесть нашей жизни. Мы создавали уют там, где мир пытался нагнать сырости и скуки.И пока у меня есть силы свалить хотя бы один стеллаж, ни одна «мокрая шляпа» не посмеет обидеть мою хозяйку. Даже если она сама об этом не просила.

Майя собирала книги с пола, ворча под нос такие лингвистические конструкции, от которых у обычного филолога случилось бы спонтанное кровоизлияние в мозг. В магазине пахло пылью, поднятой моим триумфальным падением, и сладковатым, чуть терпким ароматом сушеной мяты, которую Майя рассыпала, чтобы перебить запах того «мокрого типа». Этот запах — смесь старой бумаги, ванили и сухих трав — был нашей визитной карточкой. Для обывателей это был «аромат уюта», для нас — защитный барьер, удерживающий структуру пространства в узде.

И тут колокольчик над дверью звякнул снова. Не тот тяжелый, зловещий звон, что был раньше, а какой-то радостный, почти легкомысленный «дзинь!».

Я мгновенно замер, прекратив гигиенические процедуры. Майя, которая в этот момент стояла в позе буквы «Г», пытаясь выудить из-под обломка стеллажа томик стихов, замерла тоже.

В магазин зашел Парень.

Если бы я был обычным котом, я бы, наверное, просто подумал: «О, очередной двуногий». Но я — Модильяни. И я видел, как при виде этого субъекта Майя мгновенно превратилась из грозной ведьмы-библиотекаря в... ну, в нечто совершенно неудобоваримое. Она резко выпрямилась, при этом неминуемо ударившись затылком о край верхней полки.

— Ой! То есть... здравствуйте! — выпалила она, густо краснея.

Её очки, и без того державшиеся на честном слове, съехали еще ниже. Узел на голове, который и раньше напоминал воронье гнездо после шторма, окончательно развалился, и каскад волос цвета темного шоколада рассыпался по плечам. В этот миг — если бы она только не терла ушибленный затылок с таким идиотским видом — она выглядела как сошедшая с подиума модель, решившая на досуге поиграть в замарашку. Тонкая талия, изящная линия шеи, поразительные глаза... Но нет, Майя предпочла зацепиться подолом за стопку газет и неловко взмахнуть руками.

— Опять вы? — она выдавила из себя смешок, который больше походил на икание перепуганной совы.

Этот тип заходил к нам каждый божий день на протяжении недели. Ровно семь дней. И именно из-за него, я готов поставить на кон свой хвост, наш магазин застрял на этой шумной Жуковского.

Обычно Петербург сам решает, куда нас отправить. Но Майя — неосознанно или вполне себе намеренно (что еще хуже!) — удерживала якорь именно здесь. Вместо того чтобы перенести нас куда-нибудь в тихие переулки Петроградки или к прохладе Обводного канала, мы торчали на этой улице, где из каждого окна гремит инди-рок, а по ночам кричат пьяные поэты. И всё ради чего? Ради этого экземпляра в кедах и с вечной дурацкой улыбкой?

Парень прошел вглубь магазина. От него пахло свежескошенной травой и каким-то очень дорогим, но ненавязчивым парфюмом — запах «нормальности», который в нашем магическом притоне казался чем-то инородным.

— Добрый день, — сказал он. Голос у него был приятный, баритональный, что бесило меня еще больше. — У вас тут... э-э... небольшая перестановка?

Он обвел взглядом разгром, который я устроил десять минут назад.

— А, это! — Майя замахала руками так интенсивно, что едва не сбила со стола чернильницу. — Это Модильяни. Он... он проводил инвентаризацию. Очень... радикальную инвентаризацию. Знаете, коты — они такие перфекционисты...

Я посмотрел на неё с нескрываемым презрением. «Инвентаризация»? Майя, дорогая, твои оправдания стоят не дороже, чем прошлогодняя кошачья мята.

Парень рассмеялся. И, о боги, Майя рассмеялась в ответ! Это было ужасно. Она хохотала так, будто он только что процитировал лучшие шутки Оскара Уайльда, хотя он просто стоял и глупо улыбался.

— Кот-инвентаризатор — это что-то новое, — заметил он, подходя ближе к прилавку.

Я демонстративно отвернулся и начал изучать трещину на стене. Мой ревматизм, кстати, снова дал о себе знать. Видимо, влажность от предыдущего посетителя всё еще висела в воздухе, а присутствие этого «солнечного мальчика» только усиливало мой внутренний дискомфорт. Мне хотелось, чтобы он ушел. Желательно — в другой район. А еще лучше — в другую книгу.

— Вы сегодня что-то конкретное ищете? — Майя наконец перестала хихикать и попыталась придать лицу серьезное выражение. Получилось плохо, потому что она всё время поправляла волосы и зачем-то начала вытирать и без того чистый край прилавка рукавом своего безразмерного горчичного свитера.

— Знаете, — он прошелся вдоль полок, которые чудом не пострадали. — Мне вчера очень понравился тот сборник рассказов, что вы советовали. Хотелось бы чего-то такого же... светлого. На Жуковского сегодня как-то слишком много солнца, хочется соответствовать.

Светлого? Тьфу. Люди и их примитивные ассоциации. Если светит солнце — читай светлое. Если идет дождь — рыдай над Кафкой. Никакой фантазии.

Он остановился у полки с зарубежной классикой. Его рука (сухая и совершенно обычная, в отличие от того водяного монстра) потянулась к книге в мягкой обложке.

— О, вот это, — он вытянул томик. — «Вино из одуванчиков». Рэй Брэдбери.

Он повернул книгу к Майе и на его лице расплылась та самая ухмылка, которую я возненавидел с первого дня. — Какое смешное название, — сказал он, легонько постучав пальцем по обложке. — «Вино из одуванчиков». Это что, какая-то книга рецептов для дачников-экстремалов? Или инструкция по выживанию в голодный год?

Я почувствовал, как у меня задергался ус. Майя, которая знала это произведение наизусть и могла часами рассуждать о метафоре «пойманного в бутылку лета», сейчас стояла и... молчала.

Её лицо стало цвета спелого томата. Она открыла рот, закрыла его, потом снова открыла. — Ну... это... — пролепетала она. — Там не совсем про вино. То есть... там про лето. И про мальчиков. То есть не в смысле «про мальчиков», а про детство! О боже...

Она неловко задела стопку закладок-гербариев, и те веером рассыпались по полу. — Это очень... глубокая книга, — наконец выдавила она, наклоняясь за закладками и почти исчезая под прилавком. — Она о том, как... э-э... хранить моменты. Как консервировать радость.

— Консервировать радость? — Парень приподнял бровь, и в его взгляде проскользнуло что-то похожее на искренний интерес, смешанный с легким подтруниванием. — Звучит как магия.

При слове «магия» Майя дернулась так сильно, что едва не выбила головой кассовый аппарат. — Магия? Нет-нет! Какая магия? — она вынырнула из-под прилавка, судорожно прижимая к груди охапку сушеных листьев. — Это просто... метафора! Художественный образ! Мы тут магией не торгуем. Только книги и... чай. Специи. Для аромата!

Я прикрыл глаза лапой. Позор. Какой абсолютный, нефильтрованный позор. Великая Майя Мидра, чьи предки могли остановить грозу одним словом, сейчас оправдывается перед каким-то любителем кед за слово «магия».

— Я возьму её, — сказал парень, кладя книгу на прилавок. — Убедили. Хочу узнать, как на вкус это ваше консервированное лето.

Он полез за кошельком, и Майя начала судорожно пробивать чек. Её пальцы дрожали, она дважды нажала не на ту кнопку, и кассовый аппарат издал протестующий писк.

— Моди, не смотри на меня так! — шикнула она в мою сторону, хотя я даже не шевелился.

Парень расплатился, забрал книгу и, уже направляясь к выходу, обернулся.

— Кстати, я завтра, возможно, снова зайду. Мне кажется, я видел у вас на верхней полке что-то про лекарственные травы... Моей бабушке нужен какой-то особый сбор.

— Конечно! — Майя едва не выпрыгнула из-за прилавка. — Заходите! Мы всегда... то есть я всегда... Мы тут!

Дверь закрылась. Звон колокольчика медленно затих в воздухе.

Майя еще минуту стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь с таким выражением лица, будто она только что увидела явление архангела, не меньше. Потом она медленно осела на высокий стул и закрыла лицо руками.

— Моди... — приглушенно донеслось из-под ладоней. — Я веду себя как полная дура, да?

Я медленно подошел к ней по прилавку и легонько тронул её локоть лапой. — Мяу, — ответил я максимально честно. («Ты ведешь себя как человек, у которого вместо мозга внезапно образовалась сладкая вата. И да, мы торчим на этой улице из-за него. Это нерационально, Майя. Здесь шумно, пыльно, и за углом продают ужасную шаверму, запах которой оскорбляет мои рецепторы».)

— Он такой... обычный, — продолжала она, не слушая меня. — У него нет магического следа, он не пахнет сыростью или старыми свитками. Он просто пахнет хорошим мылом и свежим воздухом. И когда он улыбается... я забываю все свои защиты. Я даже забыла, о чем «Вино из одуванчиков»! Я сказала, что это книга про мальчиков! Хвост бешеной мантикоры мне в пятку, он же решит, что я вообще читать не умею!

Она убрала руки от лица. Глаза её сияли, а на щеках всё еще держался румянец. Несмотря на всю свою растрепанность, на пятна пыли и нелепый свитер, она была сейчас так ослепительно красива, что если бы в магазин зашел кто-то из «посвященных», он бы ослеп на месте. Истинная суть Майи — яркая, живая, мощная — пробивалась сквозь её маскировку просто потому, что она была счастлива.

— Ладно, — она резко встала, едва не опрокинув стул. — Нужно закончить уборку. Если он придет завтра, я должна выглядеть... профессионально. И стеллаж! Нужно восстановить стеллаж!

Она схватила палочку (китайскую, что торчала у неё в волосах), убедилась, что за окном никто не смотрит, и сделала короткий пасс над грудой обломков.

Воздух в магазине на мгновение загустел. Обломки дерева медленно поднялись в воздух, книги затрепетали страницами, как испуганные птицы. Через секунду стеллаж стоял на месте, целый и невредимый, а книги ровными рядами заняли свои места. Только Лавкрафт остался лежать на прилавке — его Майя решила подсушить вручную.

— Вот так, — она удовлетворенно кивнула. — Магия маскировки — это, конечно, хорошо, но магия порядка — еще лучше.

Она посмотрела на меня и прищурилась. — И не смей на него прыгать, Модильяни. Я серьезно. Если ты уронишь полку на него, я... я посажу тебя на диету из брокколи. На неделю.

Я содрогнулся. Брокколи. Это было жестоко даже для такой неуклюжей ведьмы, как она.

— Ладно, пойдем пить чай, — вздохнула она, возвращая палочку в волосы и снова становясь «обычной растрепанной Майей». — Завтра будет новый день. И на Жуковского, кажется, обещают ясную погоду.

Я спрыгнул с прилавка и побрел за ней в подсобку. Мой сустав, к удивлению, перестал болеть. Может быть, «консервированное лето», о котором они говорили, действительно обладало какими-то терапевтическими свойствами? Или просто вид счастливой Майи действовал на меня лучше, чем любое зелье?

«Но я всё равно буду за ним следить», — подумал я, устраиваясь на своем бархатном коврике рядом с весело шумящим чайником. — «Кот-инвентаризатор всегда на посту. Особенно когда хозяйка магазина начинает путать Брэдбери с книгой рецептов».

За окном темнел Петербург. Улица Жуковского зажигала свои огни, бары открывали двери, а наш магазин тихо пульсировал магией, скрытой под обложками старых книг и ароматом сушеной мяты. Мы оставались здесь. Еще на один день.