Дневник Мэнсона Милгрэма

Вчера умер мой лучший друг, с которым я провёл добрую половину своей жизни. Похоронное письмо я получил недавно и, мигом собрав вещи, сел на станции в скоростной поезд до аэропорта. Следом за ним лет пять назад последовали и мои родители, поэтому в этот раз я был спокоен. Для таких событий в нашем мире названия можно подобрать разные, например — казнь.

Вагоны издавали скрежет, состав рассекал ветер, оставляя за собой только гулкий свист. Письмо, адресованное мне, с надписью «На имя Мэнсон Милгрэм», трепетало на ветру из приоткрытого окошка. В плацкарте со мной никого не было, и мою печаль разделяла только тишина. Единственное, что её нарушило, — звук открывающейся двери. Проводник стоял в очень пёстром костюме, состоящем из синих и белых цветов, и в идеально подогнанной по размеру головы фуражке.

— Господин Мэнсон, путь недолгий. Не хотели бы вы чего-нибудь поесть или выпить кофе?

— Пожалуй, соглашусь на кофе. — Ответил я, спрятав письмо в карман чёрного пиджака.

Проводник поклонился и отошёл готовить напиток. После поезда меня ожидал долгий перелёт в Японию, где и умер мой дорогой друг — его душу всегда наполняла радость жизни в этом азиатском регионе. По его словам, природа в отдалённых местах вроде Аомори давала ему некую свободу и гармонию.

Посмотрев на электронные часы, я увидел 10:52. До прибытия ещё полтора часа. Проводник вновь открыл дверь и вручил мне пластиковый стаканчик, наполненный до краёв коричневым напитком, распространявшим по вагону сладкий запах. Попивая кофе, я продолжил смотреть в окно, за которым сменяли друг друга разные пейзажи: лес, потом серый город. За долгое время работы врачом-психиатром я уже не удивляюсь ничему. Книга, лежавшая в небольшой сумке, не читалась совсем, и я отложил её на край стола.

В плацкарт в это время зашёл мужичок, явно страдающий алопецией и с немного несуразным видом. Расстёгнутая рубашка с торчащими волосами на груди довершала и без того глупый вид.

— Здравствуйте! — с дурацкой улыбкой сказал мужичок, закидывая свой красный чемодан на верхнюю полку.

— Здравствуйте. — выдал я сухой ответ и продолжил пялиться в окно.

Мужик уселся на красное сиденье, развалился как царь на троне и продолжал улыбаться. Я старался делать вид, что не замечаю его, но он всё же начал диалог.

— Куда едешь?

— В аэропорт.

— А чего такой грустный? — улыбка оставалась на его лице.

Я сидел с таким же каменным лицом, как и до этого, и выдавал ответы как банкомат.

— Да друг умер, вот и нет настроения.

— Понятно. А далеко тебе? — улыбка немного исказилась, но не отступала.

— В Японию. Ему там нравилось жить, пусть расстояние нас и разделяло.

— Да уж, незавидная судьба у тебя и у него тоже. Но знаешь, как мне мама говорила? Люди несчастны быть не могут, ибо радость всегда торжествует.

— Не знаю. Давайте просто обойдёмся молчанием. — ответив, я откинулся на сиденье и попытался вздремнуть этот час.

— Ух какой язвительный! — воскликнул мужичок.

— Да ну, а вы бестактный.

Лицо моё было как кремень — может, поэтому это его и злило: я не выразил ни голосом, ни лицом ни единой эмоции. Мужик отвернулся с недовольным видом и стал подражать мне, глядя в окно.

Поезд приблизился к моей станции. Подхватив сумку, я вышел, не желая нарваться на ещё один обмен ударами с этим человеком. Жара на улице давала о себе знать, особенно после прохладного вагона. Липкие капли пота стекали по моему лицу, пока я загружал свой небольшой багаж и отправлялся на посадку в самолёт. Я взял с собой только свои изжившие себя проводные наушники и аудиоплеер.

На борту самолёта я пристроился у окна, чтобы во время полёта не упираться глазами в стену. Музыка в наушниках была не под стать событиям — типичный альтернативный рок. Рядом со мной подсела молодая девушка. Единственное, на что я надеялся, — что диалога не будет, отстранённость мне нравится больше.

Самолёт взлетел, и постепенно, набирая высоту, мы увидели белые облака — настолько выбеленные, что в них, казалось, не было изъяна. Девушка справа тоже была вполне отгорожена от реальности и уткнулась взглядом в сиденье перед собой. Я решил не обращать на это внимания и продолжил слушать музыку, улавливая каждый удар барабана и звук электрогитары.

Полёт до Японии, по расписанию, должен был занять около пяти часов, поэтому я решил немного вздремнуть. Сон не был особенным — снились всякие воспоминания, которые очень подходили грядущим событиям. Мне снился мой друг, весёлый, как всегда. Его улыбка отпечаталась в моей памяти настолько сильно, что, наверное, была единственным, что иногда вытягивало меня из жизненной трясины отчуждения. Мы бродили по улице рядом с серыми домами, и среди них он был как луч света, пробивающийся сквозь серые облака. Он бежал куда-то, а я, как всегда, холодно смотрел на это, ожидая какого-то итога его действий. Он подпрыгнул, ухватил солнце и стал что-то приговаривать, громко и отчётливо.

— Солнышко, как ты?

— Я одна жить на небе устала. Мне очень скучно и грустно. Звёзды от меня далеко. — Солнце отвечало ему и даже обронило слезу.

Приобняв его, мой друг сказал:

— Я останусь с тобой и покажу, как может любить человек.

После этой фразы сон прервался от голоса пилота, объявившего о посадке в аэропорту Ханэда. Приземление получилось не самым мягким, пассажиров немного качнуло. Выйдя, я подхватил багаж и направился на автовокзал, удобно расположенный прямо рядом с аэропортом. Автобус, судя по расписанию, должен был прибыть ровно через семь минут. Пока я его ждал, достал пачку сигарет и решил немного покурить в это тянущееся ожидание. Сигаретный дым расстилался по воздуху, а мимо шли местные — в их лицах было непонятно, люди они или скорее роботы. Я бросил сигарету в урну и стал смотреть на звёзды в небе. В нашей стране их не особо видно, здесь же можно наблюдать бесконечно.

Сине-белый автобус подъехал секунда в секунду и остановился возле меня. Я сел на последнее сиденье, закинув сумку на колени, и уставился в окно. Токио, даже в позднее время, был центром жизни и суеты: по пятницам японцы много пьют и развлекаются в барах. Я прилёг на сиденье и смотрел, как уплывают виды.

До похорон оставалось примерно два дня, но я приехал заранее. Не знаю, зачем так торопиться, — друг мой мёртв, а мёртвые никуда не торопятся. Вид за окном сменился: теперь вместо городских зданий и высоток я видел прекрасные японские пейзажи, только чувств они не вызывали. Смысл — только в глазах смотрящего. Красивая гора, речка, текущая недалеко от дороги, зелёные луга простирались за окном. В автобусе, на удивление, никого не было, только водитель, который за день изрядно утомился за баранкой, но всё равно работает на износ. Видимо, ему виды тоже безразличны.

Я задремал под музыку и проспал, наверное, часов пять. Сон в этот раз был ещё более мутный и глупый. Воспоминания с лет пятнадцать назад: как мы с ним веселились и гуляли по улице. Наше время было бессмысленным и абсурдным — мы просто жили, не думая ни о чём. Он шёл мимо и рассказывал какую-то чушь про местные посадки яблоневых деревьев, а я слушал его болтовню с упоением. Я замечал это ещё в детстве: он мог говорить обо всём — заливался рассуждениями, начиная от моря, заканчивая пшеницей или виноградом. Теперь я даже не знаю, что думать: может, он был безумен или просто глуповат? Хотя его разговоры привлекали людей, но в компаниях он долго не задерживался, а я просто был спутником, следовавшим за ним по просторам и составлявшим ему компанию.

Я проснулся от голоса водителя, пытавшегося меня разбудить. Подхватив сумку, я вышел в городке своей цели — Аомори. Тихие леса, поля и храм в старинном стиле на пригорке, с характерным цветением вишни — или, как её тут называют, сакуры. Я прошёл дальше к домам, искал нужный адрес по письму и нашёл всё же дом под номером 71. Постучал в ветхую дверцу, мне отворила немного подавленная девушка. Ей примерно двадцать шесть, моя ровесница. На фоне за ней плакал трёхгодовалый ребёнок.

— Здравствуй, ты, кажется, друг Уилла? Верно?

— Да, здравствуй, я приехал из-за письма.

— Проходи. Похороны завтра, так что немного придётся подождать. Будь как дома. — Это было последнее, что сказала его жена, и она направилась успокаивать ребёнка.

Пройдя в дом, я оказался в зале, устроился в кресле, ожидая каких-то слов. Честно говоря, я ненавижу похороны. Не плакал и на родительских. У меня нет метода, что мне делать или что чувствовать. Просто жду, когда скажут, потому что я — декорация, или, правильнее сказать, функция. Тело Уилла увезли в морг, и до завтра его не вернут. Я бы, может, посмотрел на него хотя бы сегодня, так как не знаю, смогу ли завтра смотреть на его безжизненное тело. Не знаю…

Мои мысли прервал женский голос:

— Пройдём со мной… — кратко сказала измученная женщина, и я направился за ней.

Вид у неё был, честно говоря, не очень: она выглядела даже не убитой горем, а отчуждённой от мира. Волосы растрёпаны и торчат в разные стороны, лицо опухшее и поплывшее. Жизнь не пощадила её, оставив много проблем. Мы прошли в пустую комнату, она постелила мне что-то вроде матраса и сказала, что могу оставаться здесь. Ушла, закрыв за собой дверь, и отправилась, видимо, снова к ребёнку.

Я сел на пол и просто не знал, что мне нужно изображать или делать. Просто не знаю, что говорить, чем помочь ей. Пролечив множество людей от разных недугов, я даже не удосужился способности помочь себе и понять, что есть человеческое сердце. До похорон оставался почти целый день, только вот я, кроме функции мебели, ничего делать не могу. От скуки прилёг на матрас и стал читать, представляя образы героев книги. Получалось занимательно, хоть и с трудом. Мысли не лезли в голову, лишнего не было — в голове царил минимализм.

Время тикало в коридоре. Часы тоже просто идут, но я и от них отдалён, очень далёк. Мне уже надоело жить в целом. Не вижу смысла бороться с этим абсурдом и выполнять функцию. Может, это просто такое устройство: кто-то будет веселиться и кричать даже не о смысле борьбы, а о смысле бессмысленного — как бы странно это ни было.

Вечер тихо подступал к дому, и воцарилась тишина, которая добивала ещё больше, потому что теперь даже звуки не сопровождали мою обыденность. Я вышел в коридор с белыми стенами и дверцами. За это я особенно не любил Японию: больницы для людей с душевными недугами очень походили на это недоразумение. Ребёнок, наверное, спал в комнате, а его мать сидела на крыльце дома и читала что-то в телефоне. Может, это были просто сообщения с очень большим количеством ненужного сочувствия от знакомых и родни. Лицо девушки сохраняло безразличие и абсолютную невозмутимость.

Я прошёл мимо неё, будто её и не было. Вышел за крыльцо и решил пройтись по окрестностям. Прохладный ночной воздух немного выводил из состояния сна, чуть подбадривая идти вперёд. Шагая вдоль дороги, я обратил взор к озеру и решил присесть на его берегу. Подхватил камешек и метнул его в воду. Пролетев немного, он всё же потонул в пучине и отправился покорять дно. Я же сидел и просто смотрел на водную гладь. Изъянов в ней нет — ровная и непоколебимая. Наверное, если бы я хотел умереть, то предпочёл бы здесь, так мне казалось.

Луна озаряла окрестности и стоящий на пригорке храм. Собственно говоря, он мне был и не важен. Для меня уже и прошлое, и будущее слились в один серый туман, который не рассеивается ничем и сквозь который, скорее всего, не пробьётся ни один луч света. Время онемело вместе со мной. Я жив только потому, что выполняю одну и ту же функцию в своей худо обставленной квартире и наблюдаю за бежевыми обоями. Ненавижу этот цвет.

Камю считал, что мы — единственные существа, которые отказываются быть теми, кто они есть. Но я так не считаю. За всё время работы я понял: мы действительно и хотим, и не хотим быть теми, кто есть. Мы можем сколько угодно говорить, что хотели бы быть, например, птицей, но не можем отказаться от своей природы, потому что тогда мы станем по-настоящему одиноки.

Прилёг на траву, обратил взор к небу и понял: я несу ответственность за боль, которую не причинял. Сотни людей прошли через мою врачебную помощь, и столько же страдало. А я не могу или не хочу помочь себе. Единственное, что я потерял, — наверное, любовь, которую мог бы дарить другим. Но я слишком хорошо вижу — и от этого несчастен. Одновременно вижу всё и ничего.

Я не знаю, как быть человеком. У меня нет подробной инструкции или метода, как им быть.

Трава мне надоела, и я решил вернуться. Часы показывали 23:11. Шёл не очень быстро, просто смотрел и пытался понять смысл каждой вещи, которую видел. Сам не заметил, как подошёл к дому друга. Его жена, вероятно, уже спала с ребёнком, и я тихо прошёл в комнату, где мне велели оставаться. Матрас был прохладный, но сон не шёл. Честно говоря, мне, наверное, впервые в жизни пришлось признать, что страшно засыпать. Боюсь сна — и всё.

Так шло время, мысли крутились в голове как детская карусель. Наступило раннее утро — четыре часа. Понимаю: вероятно, даже антидепрессанты не смогут снять моё состояние. Возможно, я боюсь того, что во сне исчезнет моё безразличие, только не могу втолковать себе, почему боюсь его потерять.

Всё же мне удалось заставить себя отключиться. Правда, от такого отключения снов не бывает — просто пустота. Та самая, которую я и боюсь потерять: без неё будто хожу голый по улице.

Очнувшись от бездны, я глянул на часы — уже утро, девять. Встал, прибрал за собой, как требовал этикет. В это время зашла жена моего друга и сказала, что похороны вот-вот начнутся. Пригладив свой чёрный облик, я отправился за ней, переставляя ноги по скрипучему полу. Ребёнок уже был одет и явно готов к выходу. Правда, мне стало интересно, знает ли он, куда идёт — точнее, знает ли, куда его несут.

Обув идеально чистые чёрные туфли, мы неторопливо двинулись к кладбищу. Уилл просил не кремировать его — хотя сам умер от остановки сердца. Я всегда задавался вопросом, который уходил за рамки моих учебников: откуда людям знать, когда они отойдут в иной мир? Не могу знать почему — просто нет рационального объяснения. Для меня, кого называют истолкователем душевной боли, это поражение.

Когда это осознание озарило мой разум, мы уже подошли к кладбищу, где всё было готово к церемонии. Не хватало только одного — виновника, из-за которого все здесь. Жена моего друга не проронила ни слова за всё время. «Она не человек», — подумал я.

Японцы очень суеверны: кладбище усеяно их излюбленными красными паучьими лилиями, а по воздуху расстилался запах благовонных масел — для них это стандарт похоронной церемонии. Стоял я неподвижно, с тем же каменным лицом, с которого даже каплю жизни нельзя было достать.

После этого у меня — только провал в памяти.

Гроб Уилла несли очень бережно и аккуратно, так что можно было разглядеть всё. Его руки были сложены на груди, а лицо… улыбалось. Он ушёл в иной мир с улыбкой.

Я стоял и, кажется, просто смотрел на него и не знал, что сказать. Он больше не мог дотянуться до меня лучом света — теперь он такой же, как я.

Жена его впервые не смогла удержать эмоций и разрыдалась, склоняясь над телом. Ребёнок последовал примеру матери, правда сидя в коляске. А я остался всё тем же посторонним — просто смотрел и не знал, что делать, потому что не знал как.

Гроб закрыли, вбили гвозди, опустили в уже выкопанную яму и стали закидывать землёй. Постепенно всё подходило к концу, а мою пустоту это даже не пошатнуло.

Все разошлись, а я решил ещё немного постоять. Жена моего друга тоже ушла, бросив мне в спину последний взгляд. Она не могла знать, что у меня на душе, и просто ушла — может, думала, что мне грустно.

Вскоре, когда всё опустело, мне пришло в голову единственное решение. Не знаю почему, но в этот момент я уже твёрдо решил покончить со всем. Может, эта запись поможет другим понять причину этого действия.

Добравшись до дома, я вошёл в свою гостевую комнату, оставил на себе только костюм, остальные вещи бросил на полу. И пошёл к тому озеру — просто, не испытывая ничего другого. Словно во сне двигался, не знаю, как это описать: мозг затуманен.

Придя на место, в последний раз посмотрел на всё, что окружало меня, и сделал последнюю запись в этом дневнике: попросил не кремировать меня и всё — больше просить мне нечего.

Именно на этой фразе закончились слова мужчины, чей дневник я прочитал. Мама мне не рассказала обстоятельств его смерти, знаю только, что наглотался каких-то странных таблеток. Тело его нашли на берегу реки. Вид его был вполне удовлетворённым. Так, я понимаю, и закончился путь Мэнсона Милгрэма. Хотя он был странным и сложным.

Не могу всё понять: как это — не знать, как чувствовать эмоции? Даже его «я» ушло куда-то далеко. А может, всегда было с ним, просто оно было сломано.

Его похоронили, кажется, рядом с моим отцом. Надеюсь, они встретились.

Я закрыл эту записную книжку и убрал на полку. У него, как у самоубийцы, нет могилы, так пусть это послужит для него памятью о нём самом.

Прощай, Мэнсон Милгрэм. Все-же в одном ты прав. Миру плевать на чужие трагедии, солнце светит также как и в день счастья, так же как и в день твоего самоубийства.