Дневник на выживание

Рев старого мотора был единственной музыкой, которая имела смысл.

Я мчал по узкой лесной дороге, и тугой, упругий ветер, пахнущий хвоей и влажной землей после ночного дождя, срывал с меня всю городскую шелуху. Деревья смыкались над головой зеленым тоннелем, и солнечные лучи пробивались сквозь листву, ложась быстрыми, слепящими вспышками на потертую кожу куртки и бак моего байка. Внутри меня мой симбиот, моя Бездна мурлыкала от восторга — я чувствовал это как ровное, спокойное тепло в груди, как легкую вибрацию, идущую в такт с двигателем. Она любила это. Скорость, опасность на грани, пьянящее чувство полного контроля над ревущим под тобой зверем. Здесь, в нашем лесу, на нашей даче, мы были свободны. Мы построили свою маленькую вселенную вдали от их мира, и на какое-то время мне показалось, что они про нас забыли.

Идиллию разрушило настойчивое жужжание в кармане. Я сбросил скорость, съехал на обочину и заглушил мотор. В наступившей тишине, нарушаемой лишь пением птиц, я достал телефон. На экране горело казенное, безликое уведомление от госуслуг: «Напоминаем, у вас запись к врачу-психиатру сегодня в 12:30». Один щелчок — и вся наша свобода рассыпалась пылью. Я смотрел на эти буквы, и тепло в груди сменилось ледяной дрожью — Бездна затихла, сжалась, посылая мне волну холодного предчувствия. Можно было не ехать. Моего заработка на удалёнке вполне хватало на жизнь, и дело было не в деньгах. Но официальный статус инвалида был моей броней. Бумажкой, которая давала мне законное право быть оставленным в покое. Щитом, которым я отгораживался от их мира, от их социальных служб, от их навязчивого желания сделать всех одинаково «нормальными». Потерять его — значило снова оказаться у них на радаре, голым и беззащитным. Я должен был ехать. Это был мой выбор — разменять три недели свободы на годы относительного покоя.

Поездка в город ощущалась совсем иначе. Теперь это был не просто путь, а марш на войну, от которой нельзя уклониться. Лес сменился унылой пригородной застройкой, а затем — серыми, давящими коробками домов. Я припарковал байк за углом, чтобы он не видел этого места. Диспансер. Казенное трехэтажное здание с решетками на окнах первого этажа. Внутри — знакомый до тошноты запах хлорки и застарелого отчаяния. В коридоре сидела безмолвная очередь. Пустые, выцветшие лица, нервные руки, теребящие край одежды, потухшие взгляды, устремленные в одну точку на потрескавшемся линолеуме. Я сел в свободное кресло, чувствуя себя чужаком. Моя работа — анализировать нестандартные проекты, находить в хаосе данных скрытые закономерности. И сейчас я, по старой привычке, начал анализировать их. Вот этот, в углу — «сломлен», система его победила. Та женщина у окна — «борется», в ее напряженной позе еще есть гнев. А я? Я — «мимикрирую». Притворяюсь одним из них, чтобы не стать ими.

13 августа. 12:20. Анализ ситуации.

Система требует подтверждения моего статуса «неисправного элемента». Для этого я должен добровольно поместить себя в их отладочную среду на три недели. Вокруг преобладают люди-пустышки, легко управляемые оболочки. Я не такой. Во мне есть Бездна — мое второе Я, дуализм, который делает меня целостным. И их «лечение» направлено именно на то, чтобы стереть эту аномалию. Они хотят не починить. Они хотят отформатировать.

Бездна — моя внутренняя, неклассифицируемая переменная. Появилась в детстве как защитный протокол в момент пикового стресса. Со временем интегрировалась, стала симбиотом. Она — мой источник силы, но в то же время — ранимая девочка, что живет внутри. Она подарила мне эмпатию, и теперь я собираю для нее эмоции, которые вижу в других, чтобы поделиться с ней, накормить ее. У нее нет голоса, но есть отклик: тепло — на скорость и риск, ледяной холод — на их казенный мир.

Она — моя главная уязвимость. Я спрашивал ее, кто она. В ответ — лишь чувство мрачной бесконечности, то ли космоса, то ли изнанки вселенной.

Моя задача — пройти их тесты, сохранив свой исходный код нетронутым. Спрятать ее. Защитить...

Я сидел напротив неё, молодого врача со стеклянными, пустыми глазами и прической, идеальной до последнего волоска. Кабинет был таким же стерильным и безличным, как и она: стол, два стула, компьютер, плакат о вреде курения на стене. Она не смотрела на меня. Она смотрела в карточку, в монитор, куда угодно, но не на живого человека перед ней. Она была не врачом. Она была функцией. Винтиком в бездушной машине.

— Для продления группы вам необходимо пройти курс стационарного лечения. Это формальное условие, — произнесла она наконец, даже не подняв головы. — Если откажетесь, комиссия снимет с вас инвалидность. Вы меня поняли?

Это был не вопрос. Это был ультиматум. Она захлопнула мою папку с громким, окончательным хлопком, который эхом отозвался в моем сознании...

Дорога домой была размытой. Я не замечал ни деревьев, ни неба. В ушах стоял только рев мотора и тихий, испуганный шепот внутри. «Тише, моя хорошая, — думал я, перекрикивая ветер. — Я знаю, тебе страшно. Мне тоже. Но это просто игра. Мы притворимся, что мы — как они. Пустые. Я обещаю, я буду кормить тебя. Каждой вспышкой гнева на санитара. Каждой строчкой мрачных стихов, что придут в голову ночью. Каждым письмом от Элис. Мы превратим их яд в нашу пищу. Только будь тихой. Стань невидимой. Помоги мне. Не выдавай нас».

Что ж, хорошо. Пусть будет война. Держись, система. Мы идем...