Дневник Нода

Среди бумаг покойного мистера Эдварда Нода, чья безвременная кончина в прошлом году окутана завесой семейной тайны, была найдена нижеследующая рукопись. Она, на удивление, датирована.Написана нервным, торопливым почерком, заметно отличающимся от аккуратно написанных деловых писем коммерсанта. Сам мистер Нод в последние месяцы жизни был подвержен тяжёлым нервным припадкам и часто говорил о «той исландской ночи».

Его лечащий врач сэр Генри Хоуп полагал, что это были лишь признаки лихорадки, следствия сильнейшей простуды, подхваченной им во время службы на фактории в Исафьордюре. Однако содержание рукописи столь ярко, детали столь точны, что остаётся лишь предоставить её на суд читателя. Было ли это игрой больного воображения или записью событий, лежащих за гранью нашего понимания? Решайте сами.

21 декабря, 1861 года

Смотря на отплывающие от причала корабли Империи, я честно, скучал по дому. Мне, как агенту торговой компании, не пристало рассуждать так пафосно и меланхолично. В конце концов, именно я принес прогресс в эти фьорды. Именно я, Эдвард Нод, представляю нашу великую Империю, наш могучий прогресс и дух английского народа, что как бельмо на глазу у местных рыбаков. Я не был глуп и наивен, когда наш корабль впервые пришвартовался у чужих берегов, а местные, не знавшие ни слова по-английски, смотрели на нас, как на захватчиков. Глупцы, несведущие в торговле. И все же, я здесь, в Исафьордюре, и на моих глазах расширяется и возрастает в мощи Британская Империя.

Местный климат совсем не щадит. Вот уже вторую неделю к вечеру меня валит с ног лихорадка. Для меня это странно, ведь я родом из Гримсби. Прибрежные ветра никогда не пугали меня, но и зимы там, дома, были будто бы мягче. А может, мне просто так кажется, ведь никогда еще на моей памяти не было такой метели здесь. И это не может не тревожить, ведь моя главная задача – обойти местных датских чиновников. Но как это сделать? Пурга и шторм превратили фьорд в ледяную тюрьму, напрочь отрезав нас от моря. Только глупец снарядил бы корабль в такую непогоду. Вместо снега, низкие тучи плюют в нас мелким и режущим льдом. Ветер крепчает, не дав и шанса подойти к берегу. Все, что мы можем сделать сейчас – добыть столько товара, сколько это возможно, чтобы потом, когда буря утихнет, отправить в Англию корабли, доверху наполненные рыбой и, кто знает, может это станет вестником моей блестящей карьеры.

Я не изверг, я знаю, что скоро канун Рождества. Конечно, праздники не входили изначально в мой план, ведь кто такие рыбаки? Пьяницы, да и только, которые работают лишь бы, хватило на очередную кружку эля. В их головах наверняка не укладывается, что то, чем мы все тут занимаемся – шестерёнки, мелкие, но значимые детали в этой огромной машине прогресса. Ну, а мне, остается лишь следить за тем, чтобы часть моего механизма работала исправно.

24 декабря, 1861 года

Скоро Рождество, которое местные называют странным словом «Йоль»... Где-то в Гримсби сейчас зажигают свечи на ёлках, дома пахнет глинтвейном и жареным гусем, а леди Мэри, наверное, разворачивает мои подарки. А здесь, в этой ледяной трущобе, единственный аромат — вонь вяленой трески и пота.

Фактория кишит крысами, которых не берет лютый мороз и детьми местных рыбаков. Я не знаю, кто из них хуже. Видимо, из-за того, что они родились здесь, им, как и крысам, нипочем этот страшный ветер и смертоносная вьюга. Да и что с них взять, ближайшая деревня находится далеко, все, что они видели в своих коротких жизнях: рыба и верфи. С другой стороны, те, что постарше, работают и не успели еще спиться, как их отцы. Пожалуй, толк в этом есть.

Меня можно назвать карьеристом. Уж никак не получается у меня разделить теплоту во взгляде прочих, когда я слышу визг и гогот детворы. С трудом могу себе представить, что однажды у меня и у леди Мэри Даггер, с которой я помолвлен, будет такой же хаос и гомон в доме. Нужно отослать ей письмо в Гримсби, попросить не фантазировать о подобном.

Хуже всю картину делает только то, что шторм не утихает, а тучи, кажется, только сгущаются. Еще и этот полукровка Магнус… Наш английский боцман завел тут семью с ключницей Астрой. Их сын, та еще проблема. Вечно лезет, туда, куда не следует, так еще и умудрился заблудиться где-то в местных перевалах. Меня, само собой, это только злит и удручает. Среди местных, как чума, распространяется паника. А еще подтверждает опасения – дети, это сплошная головная боль. Его мать вот уже сутки не находит себе места. Все бегает с керосиновой лампой в руках, зовет его по имени, норовит бежать в горы. Картина горькая и страшная.

Вся фактория собралась на совет. Паника охватила слишком много умов. Я не бессердечный, мне горько смотреть на Астру, наблюдать за тем, как материнское горе сжигает ее изнутри. Но чтобы разыскать мальчишку, нужно собрать как можно больше сведений.

Слуги-исландцы наотрез отказываются выходить из дома после заката. Но при такой погоде и не разберешь, когда рассвет, когда закат, а когда полдень. Лишь ночь отличима – она пронзающе холодная и непроглядно черная. Звезд за тучами и подавно не видать. Повсюду только паника и гнетущий шепот на чужом языке. Они все твердят «Грилла, Грилла, Грилла». Что это вообще значит?

Единственной, кто смог внести хоть каплю ясности, была старуха-няня. Грилла, говорила она, могучее и древнее зло, которое не терпит непослушания. Она смотрит за нами весь год из своей пещеры на вершине горы, выжидает, строит коварные планы. Мне, как истинному англичанину, эти россказни о древних великанах, показались старческим бредом. И чего они ждут? Что я поддамся их безумию и поверю, что сорванца утащила в горы нечисть? Логика покинула их разум с приходом холодов! Необразованные люди! Списывают свою собственную глупость и беспечность на мистику, сказки, для запугивания детворы!

Не сдержавшись, я в сердцах сказал:

- Мы привезли вам торговлю, сталь, уголь, а вы всё ещё верите в горных троллей?

Будучи агентом, я уже сталкивался с неприязнью в глазах местных жителей. Но теперь эта неприязнь имела жгучий оттенок ненависти и отвращения. Стало ясно, для исландцев я оплот глупости и невежества. Абсурд! Гнев во мне бурлил, раскаляя и без того горячее от лихорадки тело.

Покидал собрания я второпях. За мной оттуда ушло еще несколько англичан, явно разделяющих мое негодование. Жгучий ветер хватал за щеки, мороз пробирал до самых костей. Подумать только, эти пьяные туземцы всерьез хотят молитвами спасти ребенка от придуманной угрозы, когда на деле его, скорее всего, убивает мороз.

Во мне разыгрался некий азарт. Само собой, печальная мысль о том, что мальчик, скорее всего, уже отдал Богу душу, не была моим победным венцом. Но хотелось доказать им всем, что никакие сказки не сломят стальную логику.

Недолго рассуждая о рисках и стратегиях, я и еще двое рыбаков, снарядились ружьями и револьверами. На каждого нашлось по керосиновой лампе. На руку было и то, мы выдвинулись где-то после полудня. Я был уверен, что до наступления сумерек, мы уже вернемся в факторию с Магнусом. Живым или нет – на то воля случая. Местные, как озлобленные псы провожали наш небольшой поисковый отряд пристальными взглядами и зловещим шепотом. О чем они говорили мне знать даже не хотелось, ведь они все как один сетовали на мифическое чудовище. Скромные рождественские венки на дверях, сплетённые из жухлого вереска, походили не на украшения, а на траурные круги, почерневшие от мороза. Они напоминали о том, что спасти жизнь ребенка могло лишь две вещи – чудо и наш поисковый отряд.

Когда толпа исландцев уже осталась за спиной, меня нагнала одна из местных - бывшая жена английского торговца, Хильда.

-Послушайте, - говорила она. Ее английская речь была сильно искажена акцентом и ветром, - Вы не понимаете. Грилла не ест мясо, она пожирает непослушание. Непослушание детей родителям, людей - земле, ваших людей - нашим обычаям. Вы принесли с собой великое непослушание. И теперь она здесь.

-Одумайся, женщина!

- Британцы вылавливают рыбу - основу нашей жизни, платя за это ромом, который губит наших мужей.

-Причем же здесь пропавший мальчик? - я был в недоумении, негодовании, пытался перекричать ветер, но тот, как назло, завывал, подобно дикому зверю.

Не дожидаясь ответа мы продолжили путь, оставляя факторию и все ее бредни за спинами.

Наш путь пролегал средь оледенелых сугробов и превратившихся в глянцевые статуи лишайников. Чем дальше мы уходили в горы, тем чаще встречались неказистые и изуродованные ветром низкорослые деревья. Лысые, до ужаса скрюченные. В какой-то момент стало ясно: ребенок попросту не смог бы уйти так далеко. Не хватило бы силенок, да и факторию видно издали, ведь чтобы ее окраина скрылась из виду, нужно было бы подняться совсем высоко, где скалы достигают высоты взрослого мужчины. И тогда стало ясно, что мы все-таки поддались паники и ищем вовсе не в нужном месте. Магнус не здесь, средь ущелий и снега, он где-то рядом с домом. Быть может, он поскользнулся и сломал ногу, и теперь не может встать, а из-за изнеможения голос пропал, вот и не зовет на помощь? Или он потерялся средь верфей фактории? Обернувшись на своих попутчиков, я удостоверился, что мороз и ветер не щадят их также, как меня. Мы направились вспять.

Теперь наш план был таков: разделиться, обыскать все закоулки, найти паршивца и вернуть его матери, тем самым доказав, что Бог на нашей стороне, на стороне здравого рассудка.

Гнев постепенно сошел на нет. Не знаю даже, сколько времени уже прошло, но сумерки стали сгущаться, свет моей лампы казался как никогда ярким, за тем лишь исключением, что горючее почти закончилось. На момент, когда лампа потухла, я был в звенящей от одиночества тишине. Меня окружал запах вяленной трески, казалось, он пропитал всю одежду насквозь, и звонкий скрип снега под ботинками. Я звал мальчика по имени, блуждая в лабиринте складов. Прислушивался к звукам, в надежде услышать тонкий писк его голоса. Но все было напрасно, ветер, казалось, завывал громче стука моего собственного сердца.

Я блуждал до тех пор, пока не услышал за одним из поворотов скрип дерева. Это ничуть не странно, ведь древесина склада и так гудела, и скрипела, она, как и я была вся покрыта льдом и снегом. Немедля, я пошел на звук, в один из ближайших амбаров, авось это все-таки Магнус.

И тогда я в действительности уверовал в Бога. Из тьмы на меня смотрели холодные огни. То был не зверь и не человек. То был хищник в самом его истинном обличии. Судорожно, я пытался уцепиться за реальность и увидел лежащего на холодном полу мальчика. Тот был жив, в это сомнений не было. Он смотрел на меня большими голубыми глазами, в которых застыли ужас и слезы. А над ним возвышалось чудище, каких я не мог вообразить себе даже в самых мрачных кошмарах. Тело монстра будто было соткано из мертвых деревьев и льда, кожу покрывал иней, а на уродливом лице светились арктическим сиянием ужасающие глаза. Я онемел.

Казалось, что мое сердце перестало биться, застыло в ужасе, как и все мое тело.

И вдруг, меня будто ударило током. По позвоночнику пробежала дробящая дрожь – чудище заговорило.

- Ты думал, мы не слышим? Ты думал, наши горы глухи? - негромкий, но проникающий в кости звук. Словно сама вьюга заговорила на человеческом языке,- Мы слышали. Каждый скрип твоего пера по пергаменту - скрип по нашей коже. Каждая подпись - порез на древнем льду. Твоя рука, англичанин. Не эта дрожащая, беспомощная плоть. Та рука. Та, что протягивалась через океан, чтобы взять, не спрашивая.

Она не твоя. Она принадлежит голоду. Твоему голоду. Жадному, слепому, ненасытному. Ты приходишь в мой дом, в тишину веков, что хранится меж скал, и своим первым же движением нарушаешь молчание. Ты приносишь не золото - ты приносишь шум. Шум твоих сделок, твоих обещаний, твоего чужого языка. Ты кормишь мой народ не хлебом, а огнём в жилах, что делает их чужими самим себе.

Мальчик... Магнус. Его душа висит на волоске меж двух миров. Он - плод твоего вторжения. В его жилах - и тишина фьорда, и шум твоего Лондона. Он не принадлежит ни здесь, ни там. Он - забытый долг. И долги надо платить.

Ты недоумеваешь, чего я хочу? Я не хочу. Я требую по праву. Право это древнее твоих королей. Если что-то взято - должно быть отдано. Вы взяли рыбу - отдали ром. Взяли шкуры - отдали безделушки. Но есть вещи, которые вы взяли и не оплатили. Тишину.Покой.Уверенность в том, что твой дом - это твой дом. За это вы платили лишь пустыми словами и звоном монет. Монеты здесь ничего не стоят. Здесь в цене только плоть и правда.

Твоя рука - орудие вора. Она вписала в книги то, что тебе не принадлежало. Она манила, обманывала, забирала. Она - ключ к твоему миру алчности. Поэтому я возьму её. Не чтобы наказать. Чтобы уравновесить.

Отдай мне руку, и мальчик проснётся утром у своей матери, помня лишь страшный сон. Отринь - и я заберу его целиком. Не в котёл. Я помещу его в лёд. В самый чистый, прозрачный лёд, где он будет спать, не старея, пока твои корабли не обратятся в прах, а твоя страна - в пыль. Он станет вечным напоминанием в сердце этой долины о цене вашего голода.

Выбирай, человек счета. Произведи вычисление. Одна рука, которая тебя предала, которая служила лишь твоей жадности... или целая жизнь, которую ты обрек на холодное забвение. Твой инструмент - за его душу. Это справедливо. Это - древняя математика.

Я пытался взывать к Богу. Но ничего, кроме голоса этого существа не звучало в моей голове. Казалось, что все решения, которые я принимал в своей жизни – пустой звук. Все то, над чем я корпел и во что вкладывал всего себя – ничто. Теперь я стою перед лицом чего-то древнего и могучего, что знает обо мне все. Неужто это и правда будет моей кончиной? Неужели на чаше весов фактория и все, во что я верил и жизнь ни в чем не повинного ребенка?

25 декабря, 1861 года

Открыв глаза этим утром, я никак не мог понять, сломила ли меня лихорадка окончательно, или ужас, текший с кровью по моим жилам, был лишь страшным сном. Сейчас я с трудом держу в руке перо. Накануне я забыл надеть перчатки, правая рука окоченела, пальцы почернели, доктор говорит, что ее не спасти. Обморожение. Пишу левой рукой и все не могу взять в толк, как мог быть так глуп и беспечен?

Шторм стих. Впервые за долгое время тучи над Исафьордюром развеялись и засветило зимнее солнце. Воистину благоговейное Рождественское утро. Солнце, холодное и яркое, как лезвие бритвы, режет глаза. Стихло. Воцарилась та самая, вымоленная молитвами тишина. Святая тишина. Та самая, которую она требовала... Доктор говорит, мальчик найден. Он смеётся и играет, как ни в чём не бывало. Совсем как в рождественской сказке о чудесном спасении. Только моя рука... моя правая рука лежит на столе, как чёрный, забытый рождественский плод. И я не помню, кому я его подарил. Болезнь совсем меня сломила, я даже не помню, что было вчера, не говоря уже о том, что ребенок, оказывается, терялся.

Из Лондона пришла телеграмма. Нашу торговую компанию отзывают. Больше мне нечего делать в Исландии.