Дневник одинокого байкера

Просыпаюсь я, значит, не от петуха, как в этих наших сельских идиллиях, а от того, что соседский алкаш, цуко, опять орёт: «Зинкааа, где мои носки?!». Время — ни свет ни заря, солнце ещё только крадётся из-за дачных берёз, а я уже ненавижу человечество чуть сильнее, чем вчера.

Сажусь на краю кровати, чешу голову, думаю: «Ну и на хрен я вообще проснулся?». Впрочем, да, организм напомнил, что у мужика есть природный будильник. Этот самый одноглазый змей встаёт по расписанию, а дальше он требует себя "выгулять" Природа, она такая...

Иду на кухню, включаю чайник, и тут меня как обычно накрывает: «Зачем всё это?». Гегель бы сказал, что дух проявляется в истории. А у меня дух проявляется в заварке «Гринфилда», которая второй раз заливается кипятком. Философия дешёвых пакетов, ёпт…

Смотрю в окно — утро. Всё вроде спокойно, вдалеке какой-то дачник уже копается в грядках, будто от его картошки зависит судьба мира. Хрен там. Мир давно в жопе, и картошка его не спасёт. Но пусть копается. Я, кстати, тоже копаюсь — только в голове. Там целые огороды неврозов и пару грядок депрессии, ухоженные, с любовью удобренные.

Включаю музыку. «Motorhead». Лемми рычит: Born to lose, live to win. Хорошая мантра для утра. Хотя если честно — больше похоже на born to lose and live to lose. Ну да фигли, всё равно никто не въезжает.

Садусь за ноут, открываю ленту новостей. Опять кто-то кого-то убил, кто-то что-то украл, очередной политик обещает построить рай. Я улыбаюсь. Рай, цуко, они построят. Только вход в него будет через дырку в заднице налогоплательщика, ыыы…

А потом… беру ключи от байка. Выхожу. Воздух холодный, пахнет бензином и мокрой травой. Завожу движок. Гул — как молитва. Вибрация — как ответ на все вопросы.

И тут мне становится проще. Потому что, когда ревёт мой железный конь, вся эта суета, фигня. Нет ни соседей, ни государства, ни философии. Есть только дорога, утро и я.

И знаете что? Это лучше любой вашей шняги с психологами…

***

Короче, звонил Змей. Да-да, тот самый — морда как кирпич, глаза красные, мозгов — спичечный коробок, зато харизма на уровне министра обороны где нить в Африке. Говорит: «Слышь, братан, давай шашлык и девчонок намутим, а то лето проходит, а мы как пенсионеры — на лавочке семечки грызем».

Я в принципе не против. Утро уже просрал, день только начинается. Решаю: катну в посёлок за мясом. Там у деда на рынке нормальные куски всегда лежат — свинина такая, что хоть сырую жри, и не тошнит. Дед, правда, вечно бурчит, что я байком его курей пугал. Ну, звиняй, дед, куры пусть философию читают, будет им терапия от стресса.

«Бимбера» у нас, как обычно, трёхлитровка. Трофей с прошлого раза, когда Змей пытался спорить с армянским хозяином шаурмичной, что «коньяк» пишется через «ъ». Армянин в итоге сдался и отдал банку «самогонки» просто чтоб заткнуть этого клоуна. А напиток дельный, типа «чача», с таким духом виноградным, уух… Так что бухло есть.

Вкусняшки — это Змея зона ответственности. Он любит покупать всякую дрянь: маринованные огурцы, которые светятся в темноте, лаваш, который больше похож на наждачку, и помидоры — такие, что их можно использовать вместо гранат. Но ладно, сойдёт.

А вот с «пассажирками» у нас традиционно квест. Тут без цифровой магии не обойтись. Открываю тиндер. Начинается великая рулетка: вправо-влево, как на автомате.

— Эта с фильтром «собачки» — в топку, у меня аллергия на собак.
— Эта пишет: «Ищу серьёзные отношения». Ха-ха. Серьёзные отношения у нас только с пивом и байком.
— Эта нормальная вроде, но, блин, фотка с бывшим обрезана криво, видно ухо какого-то мужика. Нахрен, Змею не объяснишь потом.
— Эта вообще пишет «люблю эзотерику». Да мне бы ошеек для шашлей подешевле найти, а она чакры открывать собралась.

Наконец нахожу пару адекватных: одна — студентка, вечно скучно ей в общаге; вторая — разведенка, которой надо «оторваться хоть раз в жизни». Пишу обеим что-то в стиле: «Шашлык, музыка, байки = райский вечер». Ответили. Значит, будут… Наверно…

Змей доволен, орёт в трубку: «Брат, ты киберпанк, ты прям нейросеть, нах!» Я улыбаюсь. Нейросеть, ыыы… Ну ладно, пусть будет так.

Солнце жжоть, мотор рычить, мясо в кофре балдеет от счастья быть зажаренным. День удался…

***

Солнце катится за посёлок, небо красное, будто кто-то сверху гриль распалил. Мысли, однако… Мы со Змеем уже разложили мангал, мясо шкварчит, дым щиплет глаза. Самагонка налита в пластиковые стаканчики из-под кефира, которые ещё вчера валялись в гараже. Романтика, мать её.

Подваливают пассажирки. Студентка в рваных джинсах и с глазами, как у кота из «Шрека». Вторая — разведенка, уверенной походкой, будто сейчас нас всех построит и даст расписание на вечер. Я улыбаюсь: «Добро пожаловать в ад, девчонки».

Включаю музон. Сначала «AC/DC», потом «Кино», потом Змей орёт: «Врубай шансона, без блатняка шашлык — не шашлык!». Врубил «Михаила Круга» — студентка ржёт, говорит, что это «олдскул вайб», а разведенка качает головой: «Да я под это разводилась». Ну ладно, каждому своё. Мне пофиг, лишь бы гремело.

Веселуха пошла. Мясо готово, чача зашла как бензин в пустой бак. Змей уже рассказывает анекдоты уровня «про Штирлица», тёлки хихикают, я закуриваю и думаю: «Вот оно, счастье простого человека: огонь, мясо, бухло и чужие бёдра на твоих коленях».

Разврат начинается постепенно. Студентка уже на моём байке фоткается: «Смотри, я байкерша!». Я думаю: «Байкерша ты ровно до первого падения на жопу». Но молчу, улыбаюсь. Разведёнка тем временем щупает Змея за плечо, он весь расплывается — будто ему на грудь медаль вешают.

Музыка орёт, разговоры всё откровеннее, намёки всё прямее. Я между делом вставляю свои философские перлы: «Вы понимаете, что свобода — это иллюзия, и единственная реальная свобода — это свобода сказать „пошло оно всё нах“?» Девчонки кивают, делают вид, что поняли. Змей орёт: «Правильно, брат, свобода — это когда у тебя два шампура и литр самогона!».

Ночь густеет, звёзды лезут на небо, как блохи на пса. Веселье плавно скатывается в тот самый уровень «танцы вокруг мангала + внезапные поцелуи». Разврат, да. Но без соплей, без этих «люблю-не могу». Тут всё честно: каждый знает, зачем приехал.

Я смотрю на огонь и думаю: «А ведь, может, ради таких вечеров и стоит жить. Не ради работы, не ради общества, не ради философии. А ради дыма, мяса и запаха дешёвого шампуня в чужих волосах»…

***

Змей, гад, первым делом завалился на мой диван, а с ним — та самая разведенка. Сначала думал, что просто бухнут и вырубятся, но не тут-то было. Минут через пять диван заскрипел так, будто собирался сдать норматив по физре, а потом пошли и стоны, то её, то его, и всё это с таким азартом, что, казалось, стены дачного домика покраснели.

Мы со студенткой устроились у мангала: два каремата, «космическое» одеяло и спрей от комаров. Звёзды над головой, жара от углей, и фоном — концерт на диване: тяжёлый скрип, вздохи, полушёпот срывающийся на хрип. Змей явно работал над своим «подвигом», и, как ни крути, эта дикая симфония только подзадоривала нас.

Студентка сначала смущалась, хихикала, прикрывала лицо рукой, но потом её глаза загорелись. Она потянулась ближе, и всё пошло само. Мы целовались, медленно, потом жадно, и чем громче на диване становился «ансамбль имени Змея», тем сильнее она прижималась ко мне, словно сама хотела заглушить чужие стоны нашими.

Её тело дрожало, то ли от ночной прохлады, то ли от накрывшего её желания. Я чувствовал тепло её кожи под тонкой майкой, её дыхание обжигало шею. Она мерцала в моменте, как свеча в темноте, и я вместе с ней.

И всё это — под аккомпанемент дивана, который скрипел так, будто зовёт нас присоединиться к этому безумному оркестру. И мы присоединились… Только не шумно, а в своей тишине, рядом с углями, под небом, где звёзды светили только нам.

Студентка к этому времени размякла, как сдутая камера. Её смех сменился тихим мурчанием, глаза блестели. Она присела ближе, плечом к плечу. И тут началось вот это самое — не «секс», а то, что я называю «дружить организмами». Когда два тела вдруг понимают, что в этой вселенной, полной пустоты и идиотизма, можно хотя бы на час согреться друг об друга.

Её руки — тёплые, неловкие, как у человека, который ещё не до конца понял, что делает. Моя ладонь легла на её талию, и я ощутил это странное чувство: вроде циник, вроде всё видел, а сердце вдруг сказалo: «А вот это важно».

Мы целовались без спешки, будто проверяя друг друга на прочность. Её дыхание смешивалось с дымом от мангала, её волосы пахли страстью, шампунем и юностью. Я почувствовал, как она расслабляется, растворяется, как будто отдаёт часть себя, потому что в этот момент всё равно больше ничего нет — только ночь, огонь и мы.

Я провёл рукой по её спине, и она прижалась ближе, будто боялась, что я исчезну. И я подумал: «Да и пусть боится. Пусть верит, что я тут и сейчас, и этого хватит». Потому что, если честно, вся наша жизнь — это и есть такие ночи: мгновения, когда ты не думаешь ни о прошлом, ни о будущем. Только тело, только дыхание, только звёзды над головой.

И да, мы дружили организмами. Но в этом «дружить» было больше человечности, чем в тысяче слов о «любви до гроба».

Я уснул рядом с ней, накрыв нас этим дурацким «космическим» одеялом. Комары, падлы, всё равно жужжали вокруг, но было пофиг. Потому что в ту ночь мне впервые за долгое время показалось, что мир не такой уж и конченный.

Проснулся я, как водится, первым. Не потому что жаворонок, а потому что комар, цуко, умудрился пробиться сквозь весь спрей и впился прямо в шею жопу. Поднялся, потянулся, оглядел поле боя: костёр догорел, угли рассыпались пеплом, пустые бутылки из под пива поблёскивают, как реликвии ночи.

Змей храпит на диване, обняв разведенку, а сам диван теперь напоминает героя войны — весь в шрамах, скрипит даже во сне. Студентка свернулась клубком у меня под «космическим» одеялом, волосы растрепаны, дыхание тихое, как у кошки.

Я пошёл за водой к колонке, плеснул себе в лицо — и стало ясно: да, ночь была настоящая. И уже ради этого стоило жить.

Девчонки проснулись чуть позже. Сначала смущение, поправляют волосы, приглаживают одежду, но быстро сменилось улыбками. Студентка подошла и тихо сказала:
—Саш… Спасибо… это было… ну, ты понял.
Разведёнка тоже улыбнулась, кивнула, как взрослая женщина, которая знает, что к чему
— Ночь была волшебная. Пусть без обещаний, но её хватит надолго.

И я понял, что они всё прекрасно понимают. Никаких «чувств», никакого «давай завтра встретимся». Мы все знали, продолжения не будет. Но и не надо. Потому что есть такие ночи — раз, и навсегда. Их не повторишь, не перепишешь, они просто врезаются в память, как татуировка в плечо.

Мы переглянулись со Змеем, и он, зевая, выдал своё философское «Ну шо, Санёк, живы будем — не помрём».

А дальше? А хрен его знает, что дальше. Доживём — увидим. Сегодня был дым, мясо, девчонки и звёзды. Завтра будет другое. Но ночь останется. И в их памяти. И в нашей.

И, может быть, это и есть настоящее счастье — просто знать, что когда-то ты жил так, как хотел…

***

Позавтракали мы «остатками роскоши»: чуть подсохший лаваш, овощи с дымком и изумительное холодное мясо, которое почему-то всегда вкуснее на следующий день. Я заварил всем кофе в старой потрескавшейся турке — не «латте макиато», конечно, а крепкая чёрная жижа, которая вставляет лучше любых философских трактатов.

Сидели мы на веранде молча, каждый думал о своём. Девчонки глядели в сторону дороги, наверное — про свои заботы, учёбу, работу. Мы со Змеем — про то же самое, только в другой упаковке: понедельник на носу, а значит всё то же самое колесо. Но молчали. Потому что слова тут были бы лишние.

Я вызвал такси. «Тачка» приехала быстро, и тут девчонки как-то погрустнели. Вроде ночь прошла весело, но финал всегда такой — чуть горький. Я усмехнулся и сказал:
— Так, отставить сопли. Прощаться нужно так, как будто завтра увидимся. А встречаться — так, как будто не виделись вечность.

Они улыбнулись, но в умах знали: никакого завтра не будет. Всё останется именно здесь, на этой веранде, под звёздами, в запахе шашлыка и дыма.

Такси отчалило. Мы с Змеем перекурили в тишине. Он хлопнул меня по плечу, хрипло сказал: «Ну, брат, до связи», сел на своего железного коня и укатил, оставив за собой след бензинового перегара и собственного тоже, алкаш, бля…

А я остался. Начал собирать посуду, убирать мангал, готовиться к понедельнику. Тихо, без пафоса. Потому что романтика всегда кончается буднями.

Но чёрт возьми… эта ночь, она останется…