Дневник Веры

Старый дом затаил дыхание. Казалось, он медленно, с тихим и протяжным стоном, выдохнул вместе со мной, когда я переступила его порог. Безжизненный, опустошенный до самого своего нутра, дом утратил ту самую кипящую, хаотичную энергию, что рождается из мириад мелочей — неуловимых и трепетных свидетельств бытия. И только оказавшись внутри, я поняла, что он напоминал выцветший снимок из старого альбома, где контуры реальности расплылись, оставив призрачный отпечаток ушедших дней. Дом уже больше полугода пустовал.

В застывшем воздухе, рассеченном косыми лучами заката, медленно кружилась пыль, поднятая моими неловкими шагами. И в ней стоял густой, осязаемый запах — затхлый аромат, въевшийся в стены, пол и саму «ткань» этого пространства. Будто бы дом имел свою память и не хотел ничего забывать.

Переезд после смерти мамы и очередное расставание стали плодом моей отчаянной попытки вновь отринуть прошлое — которое оказалось невыносимо громким в своей давящей тишине. Я твердила, заученно и безжалостно, что это не бегство с поля боя и не капитуляция, а попытка начать новую главу.

Убеждала себя, что стенам, впитавшим столько смеха и слез, шепотов и молчаливых взглядов, не стоит превращаться в склеп — пожизненную темницу для души, отчаянно жаждущей забвения. И я решила, что половина маминых вещей переедет со мной в квартиру.

Поэтому оказалась в подвале ее дома, который она купила для себя, мечтая встретить в нем старость. Но внезапная болезнь не дала этому свершиться и рано забрала маму. Никогда не знаешь, в какой момент наступит твой час икс.

Для меня это место стало последней цитаделью, финальным рубежом обороны, где минувшее отчаянно и яростно цеплялось за зыбкую почву настоящего, не желая отпускать свою пленницу.

Крошечное окно в подвале, затянутое паутиной и грязью, напоминало экран старого телевизора, сквозь который с трудом пробивался призрачный, угасающий свет осеннего дня. Он ложился неровным пятном, словно луч прожектора на пустой сцене, и выхватывал из сгущающегося мрака силуэты забытых свидетелей иной жизни — хрупкие сокровища прошлого, которые часто прячутся в подобных местах.

Мой взгляд остановился на маленьком, потертом временем чемоданчике. Я сразу его узнала. Он был сшит из кожи, которая когда-то, должно быть, имела теплый шоколадный оттенок, а сейчас поблекла и пошла трещинами. Этот «тайник» сопровождал меня с самого детства — единственная вещь, оставшаяся от дедушки. В нем хранилось все, что в разные моменты моей жизни казалось особенно важным. Когда-то я перестала пользоваться им по назначению, потому что…

Впрочем, неважно. Однажды я отдала его маме. А она оставила чемоданчик среди полок с овощными и ягодными закрутками. Будто надеялась, что однажды он мне все-таки понадобится, а потому положила на видное место, хоть и в подвале.

Я подошла ближе и, не раздумывая, открыла его. Ржавый замок поддался, издав негромкий, усталый щелчок — словно терпеливо ждал этого мгновения. Внутри, поверх хаотичной груды пожелтевших конвертов с засушенными листьями и аккуратной стопки поздравительных открыток, покоилась она. Та самая обыкновенная школьная тетрадь в блеклой бежевой клеенчатой обложке на пружине, без рисунков и украшений. Но для меня она была самым надежным сейфом, в котором хранился немыслимо драгоценный и хрупкий клад — осколки моей собственной души.

Я извлекла ее с благоговением, будто прикасалась к святыне. Сердце, до этого бившееся ровно и едва слышно, внезапно сорвалось и заколотилось в груди тревожной, гулкой дробью.

«Мой дневник», — гласила первая страница. Эти слова были выведены моим же почерком — неуверенным, размашистым, юным, но полным скрытой силы и дерзкой надежды.

Я медленно опустилась на прохладный каменный пол, прислонившись спиной к шершавой бетонной стене. За окном догорал день, заливая подвал прощальными багровыми и золотыми оттенками, окрашивая пыль в цвет расплавленного янтаря. Пальцы сами нашли нужную страницу.

Чернила, когда-то ярко-синие, выцвели и слегка расплылись. Но слова будто остались живыми. Они кричали от восторга, смеялись до слез и шептали свои тайны. И принадлежали, казалось, другой девушке — той, что не знала, какие тучи сгустятся над ее горизонтом и бури, что перевернут аккуратный и хрупкий мир.

«6 ноября, 2004 год…» — гласил заголовок одной из записей в дневнике.

Я крепко зажмурилась, отдаваясь воле мощной волны ностальгии, что поднялась из глубины сознания и накрыла с головой, унося меня из настоящего в водоворот прошлого. Поздняя осень две тысячи четвертого. Воздух, пахнущий прелыми листьями. Резкий скрип велосипедных тормозов. И это всепоглощающее, головокружительное и сладкое чувство полного безумия.

Воспоминания вернулись ослепительно яркой вспышкой — острой до боли и щемящей нежности. Одна слеза скатилась по щеке. Потом вторая, оставляя влажные дорожки, словно следы на песке. Я собиралась начать новую страницу истории жизни. И так отчаянно этого хотела. Но судьба, явившаяся в облике дедушкиного чемоданчика и моего дневника, с безжалостной иронией подсунула мне самую важную главу собственной повести.

Похоже, мне предстояло перечитать эту историю. Найти злосчастный изгиб сюжета, где все покатилось под откос. Или, напротив, убедиться, что каждый миг, слово и чувство неизбежно вели именно сюда, к этой точке, как и было предначертано. И хотя бы на мгновение услышать далекое, но удивительно ясное эхо прошлого — того, что цепкими лапами ухватилось за меня и не желало отпускать.