Дневник Юйсю

Дневник Юйсю

Глава 1

Зима в Сиане всегда приходила неожиданно жёстко. Казалось, ещё вчера воздух пах пылью и выхлопными газами старых автобусов, а сегодня он уже резал щёки, сухой и колючий, как наждачная бумага. Я шла по улице, засунув руки глубоко в карманы куртки, и чувствовала, как холод пробирается даже сквозь шерстяные перчатки. «Варвэй» открывался в одиннадцать. Я приходила в половине десятого — привычка, от которой уже не могла избавиться. Каждый раз, поворачивая ключ в замке, я думала об одном и том же: ещё один день. Ещё восемь, десять, иногда двенадцать часов на ногах. Ещё несколько голов, которые нужно превратить в деньги.

Салон был маленьким. Всего два кресла, одна мойка, стена, которую я сама покрасила в тёплый серо-бежевый цвет два года назад. Я назвала его «Варвэй» потому что хотела, чтобы звучало чуть чуждо, чуть не по-китайски. Чтобы было понятно сразу — здесь делают не просто стрижки. Я включила свет, включила обогреватель, поставила воду для кофе. Руки делали всё сами. За семь лет этой работы они научились жить отдельной жизнью. В зеркале отражалась я. Не красивая и не некрасивая. Просто уставшая женщина двадцати семи лет, которая уже давно не ждёт, что утро принесёт что-то новое. Глаза были спокойные. Слишком спокойные. Иногда мне казалось, что внутри них давно ничего не отражается.

Первым пришёл старый господин Ли. Шестьдесят три года, всегда один и тот же запрос — «как обычно, помолодеть на десять лет». Я улыбнулась ему той профессиональной улыбкой, которую научилась включать автоматически. Пока мои руки бегали по его голове, а машинка тихо гудела, я думала о том, сколько ещё таких «как обычно» мне предстоит в этой жизни.

Деньги. Вот что я действительно чувствовала, когда работала. Не какую-то там «причастность к великому», о которой иногда любят писать в красивых статьях. Просто деньги. Чёткие, сухие, понятные. Они не предают. Не исчезают посреди ночи. Не говорят, что любят, а потом три года доказывают обратное. После обеда пришло трое студентов. Потом женщина лет сорока, которая хотела скрыть седину и одновременно выглядеть «интереснее». Я делала всё молча. Клиенты иногда пытались разговаривать, но я давно научилась отвечать так, чтобы разговор угасал сам собой. Не грубо. Просто… отстранённо.

К семи вечера руки уже гудели.

Я сидела в кресле для клиентов, пила третий кофе за день и смотрела в большое окно. За стеклом медленно падал снег. Сиань становился белым и тихим, почти неузнаваемым. В такие моменты внутри меня всегда возникало странное чувство. Не грусть. Что-то более глубокое и привычное. Как будто я давно живу в комнате, из которой кто-то вынес все яркие краски, и я уже привыкла, что так и должно быть. Я не была несчастна. Я просто… существовала. Довольно успешно. У меня был свой салон, хоть и маленький. Были подруги, которым я могла позвонить в три часа ночи. Была мать, с которой мы научились разговаривать, не задевая старых ран. Были деньги на счету.

И всё равно иногда, вот в такие тихие зимние вечера, внутри поднималось тихое, почти равнодушное удивление: неужели это и есть моя жизнь? Неужели вот так — от стрижки к стрижке, от зимы к зиме — я и проживу следующие тридцать лет?

Я допила кофе, встала и начала убирать рабочее место. Завтра будет новый день. Такой же. По крайней мере, я в это верила. Когда я уже закрывала салон, на улице вдруг сильно подул ветер. Он ударил в лицо так неожиданно, что я на секунду зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела, как мимо проходит мужчина. Высокий. В тёмном пальто. Он шёл быстро, но вдруг замедлил шаг, словно что-то почувствовал. Наши взгляды встретились всего на долю секунды. Я отвернулась первой, повернула ключ в замке и пошла в другую сторону, даже не оглянувшись. Просто ещё один человек в этом огромном городе.

Ничего особенного.

Глава 2

Иногда мне кажется, что жизнь любит устраивать самые важные встречи именно тогда, когда ты меньше всего к ним готов. Когда волосы собраны в неаккуратный хвост, на лице нет макияжа, а в голове только одна мысль — скорее бы домой, сварить лапшу и лечь. В тот день я встречалась с Сяо Мэй — той самой, которой могла рассказывать почти всё. Мы договорились у остановки возле Bell Tower. Она опаздывала, как всегда. Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, и уже тянула руку, увидев её знакомую красную куртку в толпе. Но рука, которую я пожала, оказалась не её. Крупная, тёплая, мужская ладонь уверенно обхватила мою. Я подняла глаза и встретилась взглядом с совершенно незнакомым человеком. Он был выше меня почти на голову. Лет тридцати, может, чуть больше. Короткая куртка, шарф, небрежно обмотанный вокруг шеи, и глаза — слишком живые для такого холодного вечера.

— Извините, — сказал он и слегка улыбнулся. — Я подумал, что вы меня ждёте.

Голос был низкий, с едва заметной хрипотцой. Он не сразу отпустил мою руку, будто проверяя, как я отреагирую.

Я быстро отдёрнула ладонь.

— Я не вас.

Получилось резче, чем я хотела. Почти грубо. Я сама это услышала и тут же почувствовала привычный укол опять. Опять я говорила не то и не так.

Он не обиделся. Наоборот — посмотрел на меня с каким-то странным интересом, будто увидел не просто девушку на остановке, а что-то другое. Что-то, что его зацепило.

— Жаль, — сказал он тихо, почти себе под нос.

В этот момент наконец появилась Сяо Мэй. Она буквально влетела между нами, обняла меня и начала тараторить, как всегда, не замечая напряжения. А я всё никак не могла стряхнуть с себя ощущение той чужой тёплой ладони. Мы уже отошли метров на двадцать, когда я не удержалась и оглянулась. Он всё ещё стоял на том же месте и смотрел нам вслед. Не улыбался. Просто смотрел. Спокойно и очень внимательно. Так смотрят не на случайных прохожих. Я резко отвернулась.

— Ты чего? — спросила Сяо Мэй.

— Ничего.

— Ой, врёшь. У тебя лицо странное.

Я ничего не ответила. Просто подняла воротник куртки выше и ускорила шаг. Весь вечер я была не своя. Даже когда мы сидели в маленькой лапшичной и Сяо Мэй рассказывала про свои новые неудачные свидания, я периодически возвращалась мыслями к тому моменту. К тому, как он держал мою руку чуть дольше, чем нужно. К тому взгляду. Я злилась на себя. За что? Я даже не знала. Может, за то, что на секунду почувствовала что-то похожее на волнение. За то, что позволила себе это почувствовать. После всего, что было раньше, после тех трёх лет с Цзяньго, когда я медленно училась не верить ни одному тёплому слову и ни одному взгляду, это казалось предательством самой себя.

Треснувший стакан не склеить. Я это знала лучше, чем кто-либо. Поздно ночью, уже дома, я стояла у окна и смотрела на пустую улицу. В комнате было тихо. Только холодильник иногда вздрагивал в углу. Я обхватила себя руками и вдруг очень ясно поняла одну вещь. Этот человек меня запомнил. И, что было гораздо хуже, я тоже запомнила его. Я закрыла глаза и тихо, почти беззвучно, выдохнула:

— Только не это…

Глава 3

Прошло четыре дня после той встречи на остановке, а я всё ещё иногда вспоминала этот чёртов момент. Не то чтобы я прям думала о нём постоянно. Нет. Но он периодически всплывал в голове в самые неподходящие моменты. Когда я мыла голову клиенту, когда пила кофе, когда вечером лежала и пыталась уснуть. Всплывал — и я сразу начинала на себя злиться.

«Да что ты как дура», — говорила я себе. Мне двадцать семь лет, не пятнадцать. Уже должна была научиться не обращать внимания на такие случайные встречи. Тем более после всего того, что у меня было с Цзяньго. После трёх лет, когда я в итоге почувствовала себя полной идиоткой. В пятницу вечером в «Варвэй» было относительно спокойно. Только две записи. Я как раз заканчивала с парнем, который хотел очень короткий фейд, когда дверь открылась и вошёл он. Тот самый. Я сразу его узнала. Даже спиной почувствовала. Руки на секунду замерли на машинке. Он огляделся, увидел меня и слегка улыбнулся, будто мы старые знакомые.

— Добрый вечер. У вас можно записаться на завтра? Или сегодня повезёт? Голос тот же. Спокойный, с этой лёгкой нагловатой живостью. Я выключила машинку и только потом повернулась к нему. Старалась, чтобы лицо было максимально равнодушным.

— На сегодня уже нет. На завтра могу в шесть вечера. Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. Как будто пытался прочитать что-то по глазам.

— Шесть — отлично. Запишите меня. Я кивнула и взяла телефон. Пока вносила его в запись, чувствовала, как уши медленно горят. Ненавижу это в себе. Стоит чуть-чуть зацепить — и я уже не могу оставаться полностью холодной. Будто внутри сидит какая-то слишком ранимая и обидчивая девчонка, которую никак не получается вырастить.

— Как вас записать? — спросила я, не поднимая глаз.

— Чжан Хань.

Имя обычное. Ничего особенного. Но почему-то даже имя меня раздражило. Он заплатил за запись вперёд, хотя я не просила. Когда брал сдачу, наши пальцы случайно соприкоснулись. Я отдёрнула руку быстрее, чем следовало. Он это заметил. Я видела, как у него чуть дрогнул уголок рта. Уже у двери он вдруг остановился и сказал, не оборачиваясь:

— А вы всё-таки меня тогда ждали. Просто не знали об этом, и вышел.

Я осталась стоять как дура посреди салона.

Клиент, которого я стригла, хмыкнул:

— Красивый мужик. Знакомый?

— Нет, — ответила я слишком резко.

Клиент пожал плечами и больше не приставал. Весь остаток вечера я была злая. На него. На себя. На то, что вообще позволила себе хоть какую-то реакцию. Я уже давно решила, что с меня хватит. Хватит надеяться, хватит верить, хватит думать, что кто-то может прийти и всё изменить. Треснувший стакан не склеить. Точка.

Дома я рассказала обо всём Сяо Мэй по телефону. Она, конечно, сразу начала визжать:

— Юйсю, это судьба! Он пришёл к тебе стричься! Ты понимаешь, что это значит?

— Это значит, что он живёт где-то рядом, — сухо ответила я.

— Ой, ну конечно. Ты опять в своём стиле. Закрываешься сразу. Я молчала, Сяо Мэй вздохнула в трубку.

— Ты же сама говорила, что устала быть одна. А теперь, когда кто-то появился, сразу начинаешь себя ненавидеть. Ты хоть иногда себя не мучай, а? Я не знала, что ответить.

Позже, уже лёжа в кровати и глядя в потолок, я думала о том, как он сказал эту фразу у двери. «А вы всё-таки меня тогда ждали. Просто не знали об этом.» Наглый, самоуверенный. И самое противное — где-то глубоко внутри я понимала, что эта наглость почему-то меня не отталкивает. А должна была. Я перевернулась на бок и накрылась одеялом с головой.

— Идиотка, — тихо сказала я в темноту.

Но заснуть всё равно долго не могла.

Глава 4

На следующий день я почти весь день думала о том, чтобы просто отменить его запись. Придумать какую-нибудь причину. Написать, что заболела. Или что неожиданно появился другой клиент на это время. Что угодно. Только чтобы не встречаться с ним снова и не чувствовать себя вот так — как будто земля под ногами чуть менее твёрдая, чем обычно. Я не отменила, сама не знаю почему. В шесть вечера он пришёл минута в минуту. Я как раз домывала инструменты. Краем глаза увидела, как он открывает дверь, и почувствовала знакомое раздражение на саму себя. Руки даже чуть быстрее задвигались, будто я хотела выглядеть максимально занятой.

— Добрый вечер, — сказал он.

— Присаживайтесь.

Я указала на кресло и пошла за пелериной. Когда накидывала её на его плечи, старалась не смотреть в зеркало. Но периферийным зрением всё равно видела, что он смотрит на моё отражение.

— Что будем делать? — спросила я.

— На ваше усмотрение.

Я подняла глаза и это была ошибка. Он смотрел прямо на меня. Спокойно и очень внимательно. Без улыбки на этот раз, серьёзно как-то.

— Так не работает, — сказала я. — Мне нужно понимать, что вам нужно.

— А вы посмотрите и решите сами. Мне кажется, вы умеете видеть.

Я не ответила. Взяла расчёску и начала прощупывать волосы. Густые. Немного отросшие. Явно давно не стриглись.

— Вы часто так делаете? — спросила я, не думая.

— Как?

— Приходите к незнакомым людям и говорите им делать что хотят. Он чуть улыбнулся.

— Только когда уверен, что человеку можно доверять.

Я не стала отвечать. Просто начала работать. Первые минут десять мы молчали. Это было хорошее молчание — рабочее. Я стригла, он сидел спокойно, не дёргался, не лез с разговором. Большинство клиентов либо трещат без остановки, либо нервно смотрят на каждое движение ножниц. Этот просто сидел. Расслабленно. Будто ему тут было комфортно. Почему-то это тоже меня раздражало.

— Вы здесь живёте давно? — спросил он в какой-то момент.

— Всю жизнь.

— А хотели бы уехать?

Я остановила ножницы на секунду. Странный вопрос. Слишком личный для первой нормальной встречи.

— Почему вы спрашиваете?

Он пожал плечами, насколько это было возможно с пелериной на плечах.

— Просто интересно. У вас такой взгляд иногда — будто вы уже где-то далеко отсюда.

Я снова начала стричь. Ничего не ответила. Потому что ответить было нечего. Или потому что ответ был слишком точным, а признавать это не хотелось. Да, я хотела уехать. Давно и сильно. Не от Сианя — от этого ощущения, что жизнь идёт мимо, пока я стою за креслом и считаю деньги. Хотела другой жизни. Какой именно — не знала. Просто другой. Где-то впереди маячило что-то большое и неясное, что я никак не могла разглядеть.

— Готово, — сказала я минут через двадцать.

Он посмотрел на себя в зеркало. Долго. Потом кивнул.

— Хорошо. Даже лучше, чем я ожидал.

Когда он платил, снова была эта пауза. Та самая, которую он явно делал намеренно. Как будто хотел, чтобы я что-то сказала первой, но я не сказала. Он убрал телефон в карман и уже почти у двери остановился. Снова. Как в прошлый раз. У меня внутри что-то сжалось в предчувствии очередной фразы.

— Можно один вопрос?

— Один, — сказала я.

— Вы злитесь на меня или на что-то другое?

Я моргнула, не ожидала.

— Я не злюсь.

— Злитесь, — сказал он просто, без спора.

— Но это нормально.

Я приду на следующей неделе и вышел. Я стояла и смотрела на закрытую дверь. В голове было пусто. Потом стало шумно. Потом снова пусто. Этот человек меня бесил. По-настоящему. Он говорил слишком уверенно, смотрел слишком внимательно, задавал слишком точные вопросы. Он вёл себя так, будто уже знал меня. Будто видел что-то такое, что я специально прятала от всех. Я не люблю, когда меня видят насквозь. Особенно когда это делает кто-то, кому я ещё ничего не разрешала. Позже вечером написала Линлин — подруге, с которой мы дружили ещё со школы:

«Скажи мне, что влюбляться в незнакомых людей в тридцать лет — это глупо»

Она ответила через три минуты:

«Во-первых тебе двадцать семь. Во-вторых — что случилось?» Я убрала телефон в карман и легла на диван, уставившись в потолок. Ничего не случилось. Просто пришёл клиент. Постригся. Ушёл. Всё.

Просто клиент.

Я повторила это себе ещё раза три, пока не перестала в это верить окончательно.

Глава 5

Осень в Сиане пахнет пылью и жжёными листьями.

Не знаю, почему именно этот запах каждый раз делает со мной что-то странное. Как будто внутри открывается какая-то старая дверь, которую я давно заколотила, и оттуда тянет холодом и чем-то очень знакомым. Чем-то, от чего я давно устала, но никак не могу избавиться до конца. В этом году осень пришла рано. В начале сентября уже стало холоднее, листья на деревьях возле «Варвэй» начали желтеть раньше времени, и по утрам я всё чаще ловила себя на том, что стою у окна с кружкой кофе и просто смотрю на улицу. Долго. Дольше, чем нужно. Чжан Хань приходил каждую неделю.

Иногда на стрижку, иногда просто так — якобы записаться или уточнить что-то незначительное. Я понимала, что это предлоги. Он и сам, кажется, не особо скрывал. Просто заходил, садился, если была возможность, разговаривал. Голос у него был такой — негромкий, но очень присутствующий. Когда он говорил, я всегда слышала каждое слово, даже если старалась не слушать. Мы стали разговаривать больше. Не о важном сначала — о городе, о еде, о работе. Он работал в строительной компании, занимался проектами. Много ездил. Много видел. Рассказывал без хвастовства, просто — как человек, которому есть что рассказать.

Я слушала и одновременно злилась на себя за то, что слушаю с интересом. Сяо Мэй, конечно, всё знала. Она вытащила из меня подробности примерно за двадцать минут телефонного разговора в начале октября и после этого каждые два дня присылала голосовые сообщения, в которых то радовалась за меня, то давала советы, то просто кричала что-то восторженное. Я отвечала коротко. Но телефон не убирала. А потом наступил тот вечер.

Я не помню точно, что послужило причиной. Кажется, ничего особенного. Просто пятница, конец рабочей недели, за окном темно и дождливо, клиентов больше не было. Я убирала инструменты и случайно задела полку. С неё упала маленькая фотография в рамке — та, которую я давно уже не замечала, потому что она стояла в самом углу и давно слилась с обстановкой.

Фотография упала лицом вниз. Я подняла её. Мы с Цзяньго. Нам тут лет двадцать три, двадцать четыре. Я смеюсь — так, как давно уже не смеюсь. Он смотрит не в камеру, а на меня. Тогда мне казалось, что это самое красивое, что вообще может быть — когда человек смотрит на тебя вот так. Как будто ты для него важнее всего, что происходит вокруг. Потом оказалось, что я просто не умела отличать настоящее от очень убедительного. Я долго держала эту фотографию в руках. Потом положила её обратно на полку. Лицом вниз. Как она и упала. В ту ночь я не спала почти до четырёх утра. Не плакала. Я вообще давно разучилась плакать из-за него — все слёзы вышли ещё тогда, в последний год, когда я ещё пыталась что-то спасти и уже знала в глубине, что спасать нечего. Просто лежала и думала. Прокручивала всё то, что давно, казалось бы, отпустила. Три года. Три года я думала, что знаю этого человека. Что он знает меня. Что между нами есть что-то настоящее и плотное — что не рассыплется от первого сквозняка. Оказалось, что рассыпалось. Тихо, незаметно, изнутри. Как стакан, в котором трещина появилась давно, просто никто не смотрел достаточно внимательно.

Я не злилась на него больше. Это прошло ещё года два назад. Сейчас было просто тихо и пусто. Как в комнате, из которой вынесли всю мебель, и только остался след на полу — там, где раньше что-то стояло.

Утром я встала, умылась, сделала кофе. Посмотрела на себя в зеркало. Обычное лицо. Немного усталое. Глаза чуть припухшие — не от слёз, просто от недосыпа. Я стояла и смотрела на своё отражение достаточно долго, чтобы оно начало казаться немного чужим. Иногда я так делаю — смотрю долго, пока не перестаю себя узнавать. Не знаю зачем. Наверное, просто привычка.

Позвонила мама.

Мы разговаривали минут пятнадцать. Ни о чём особенном — как обычно. Как дела, как работа, хорошо ли я ем. Я отвечала ровно, коротко, вежливо. Мама говорила больше, я слушала. Так у нас всегда. Между нами давно выстроилось что-то вроде мирного договора. Мы общаемся, мы звоним друг другу, мы можем поговорить о бытовых вещах совершенно нормально. Но где-то под всем этим живёт старая обида — тихая, никуда не девшаяся, просто научившаяся не высовываться. Я никогда её не озвучивала вслух. Мама, скорее всего, чувствует. Мы обе делаем вид, что её нет. После звонка я долго сидела с телефоном в руках.

Мне вдруг очень захотелось позвонить кому-нибудь и просто сказать — мне плохо. Не объяснять почему, не рассказывать предысторию, просто сказать это вслух и чтобы кто-то ответил: слышу тебя.

Я не позвонила никому. Написала Сяо Мэй короткое сообщение: «Сегодня не очень». Она ответила через минуту: «Еду к тебе». Я написала: «Не надо, всё нормально». Она написала: «Уже в такси». Я улыбнулась. Впервые за эти сутки.

Мы просидели с ней до вечера. Почти не говорили о важном. Ели лапшу, смотрели какой-то глупый сериал, она время от времени клала голову мне на плечо. Иногда это всё, что нужно — просто чтобы кто-то был рядом и не требовал от тебя ничего.

Чжан Хань написал вечером. Просто: «Как ты?»

Я смотрела на это сообщение долго. Потом написала: «Нормально». Подумала и добавила: «Спасибо, что спросил».

Он ответил: «Я слышу, что не очень нормально. Но не тороплю.» Я убрала телефон и ничего не ответила.

Но внутри что-то очень тихо и почти незаметно сдвинулось с места. Совсем чуть-чуть. Как будто в той заколоченной двери кто-то аккуратно вытащил один гвоздь.

Просто один. Но всё-таки.

Глава 6

Есть такие моменты, которые внешне выглядят совершенно обычно. Ничего не происходит. Никаких драм, никаких громких слов. Просто обычный день, обычные дела. Но внутри что-то меняется так тихо и так глубоко, что потом ты долго не можешь понять — когда именно это случилось?

Был конец октября.

Я делала дреды молодой девушке лет двадцати. Она пришла с фотографией из интернета, долго объясняла, что именно хочет, немного нервничала. Я успокоила её парой фраз и начала работать. Дреды — это долго. Иногда по 6-8 часов. Руки заняты, голова свободна, и в такие моменты я обычно думаю о чём-то своём.

В тот день думала о Чжан Хане. Мы виделись три дня назад. Он зашёл в конце рабочего дня, когда я уже почти собиралась закрываться. Принёс два стакана кофе — просто так, без предупреждения. Поставил один передо мной на стойку и сказал: «Вы всегда пьёте один и тот же. Я запомнил». Я не знала, что на это ответить. Просто взяла стакан. Мы сидели минут сорок. Разговаривали. Уже не о пустяках — о чём-то более настоящем. Он рассказывал про город, в котором вырос. Маленький, провинциальный, откуда все хотят уехать и куда всё равно иногда тянет. Говорил об этом без сентиментальности, просто и честно. Мне нравилось, что он не украшал свои слова. Говорил как есть. В какой-то момент он спросил про меня. Не про работу и не про Сиань — про меня. Что мне важно. Чего я хочу на самом деле. Я помолчала немного, а потом сказала то, что никогда особо не говорила вслух:

— Я хочу однажды проснуться и почувствовать, что живу свою жизнь. Не ту, которая получилась. А ту, которую я выбрала.

Он не ответил сразу. Просто посмотрел на меня. Серьёзно и внимательно. Потом кивнул — медленно, как человек, который действительно услышал.

— Это честно, — сказал он. Больше ничего. Но этого почему-то было достаточно.

Вот об этом я думала, пока плела дреды той девушке. О том, как странно устроено что-то внутри меня. Я всю жизнь хотела, чтобы меня слышали. По-настоящему слышали — не кивали вежливо, не переводили разговор на себя, не давали советы, которые я не просила. Просто слышали. И вот человек, которого я знаю без малого два месяца и которому я не давала никаких разрешений на что бы то ни было, делает именно это — слышит. Легко, без усилий, как будто так и надо.

И меня это пугает гораздо больше, чем если бы он делал что-то неправильно. Потому что с неправильным я умею справляться. Я умею закрываться, умею злиться, умею говорить себе — вот видишь, я же знала. А с этим не умею. Не знаю, куда деть внутри себя человека, который ведёт себя хорошо. Который не торопит, не давит, не требует. Просто приходит и приносит кофе, потому что запомнил какой именно.

Девушка в кресле вдруг тихо сказала:

— Вы так аккуратно работаете. Я прямо чувствую.

Я улыбнулась.

— Стараюсь.

— А вы давно этим занимаетесь?

— Семь лет.

— И не надоело?

Я остановила руки на секунду. Хороший вопрос. Честный.

— Иногда надоедает, — сказала я. — Но когда получается хорошо — нет.

Она кивнула и замолчала. А я снова вернулась к своим мыслям.

Семь лет. За семь лет я научилась многому. Работать с любым типом волос. Чувствовать, чего хочет человек, даже если он сам не может это объяснить. Улыбаться, когда не хочется. Не показывать, что устала. Не подпускать никого слишком близко. Последнее давалось лучше всего. После того как девушка ушла — довольная, с фотографиями в телефоне и обещанием прислать мне отзыв — я убрала рабочее место и вдруг поймала себя на том, что стою перед зеркалом и разглядываю собственные руки. Они были немного красные от долгой работы. Несколько старых мозолей. Маленький шрам на указательном пальце левой руки — ещё с учёбы, когда я неудачно работала с новыми ножницами. Руки, которые много работали. Которые умеют делать что-то хорошее. Я не знаю, почему именно в тот момент что-то щёлкнуло внутри. Может, усталость. Может, тот разговор с Чжан Ханем три дня назад. Может, просто октябрь с его запахом жжёных листьев и этим ощущением, что год подходит к концу и надо бы что-то понять про себя. Я вдруг очень ясно, почти физически ощутила следующее. Я сломана. Это факт. Я сломана в каких-то местах так давно, что уже привыкла к форме этих трещин. Они стали частью меня — часть из них от Цзяньго, часть от мамы, часть от вещей, которые я сама себе сделала, когда была моложе и злее. Я носила эти трещины как что-то стыдное. Как что-то, что нужно прятать, не показывать, не трогать лишний раз.

Но стоя в тот вечер перед зеркалом в пустом салоне, я вдруг подумала — а что если это не то, что нужно прятать? Не то что это красиво. И не то что больше не больно. Просто — это я. Вот эти руки с мозолями и шрамом. Вот этот салон, который я обустроила сама. Вот эта усталость, которая каждый вечер садится рядом и никуда не уходит. Вот эта обида, которая живёт где-то внутри тихой соседкой. Вот этот страх подпускать людей близко.

Всё это — я.

И может быть, не нужно тратить столько сил на то, чтобы делать вид, что этого нет. Я выключила свет в салоне. На улице было холодно и темно. Я шла домой пешком — специально, хотя могла вызвать такси. Мне хотелось идти. Чувствовать под ногами асфальт, видеть огни города, дышать этим осенним воздухом, который пахнет чем-то сложным и почти красивым.

Чжан Хань написал, когда я уже почти дошла до дома.

«Что делаешь?»

Я остановилась прямо посреди тротуара. Посмотрела на экран. Потом на улицу. Потом снова на экран.

Написала: «Иду домой. Думаю».

Он ответил быстро: «О чём?»

Я стояла и смотрела на этот вопрос. Долго. Вокруг меня шли люди, где-то сигналила машина, с дерева слетел последний жёлтый лист и упал прямо у моих ног.

Написала: «О том, что, наверное, давно пора перестать извиняться за себя».

Отправила. И сразу убрала телефон в карман, не дожидаясь ответа. Но шла дальше уже немного иначе. Чуть прямее. Чуть легче. Совсем немного.

Но всё-таки.

Глава 7

Декабрь в Сиане — это когда город становится серым и очень тихим. Не той тишиной, которая успокаивает. А той, которая давит — медленно, незаметно, как будто кто-то каждый день кладёт на грудь ещё один небольшой камень, и ты уже не замечаешь веса, потому что привыкла. Я заметила, что стала думать о Чжан Хане слишком много. Не так, как думают о ком-то приятном — с лёгкостью и улыбкой. А так, как думают о чём-то, что тебя одновременно тянет и пугает. Он стал появляться в моих мыслях в самые неожиданные моменты — утром, когда я ещё лежала в кровати и смотрела в потолок. В середине рабочего дня, когда руки двигались сами по себе. Поздно ночью, когда уже надо было спать, но не спалось.

Мы виделись часто. Он продолжал приходить — иногда по делу, иногда без. Мы ходили однажды есть лапшу в маленькое место за углом от «Варвэй», которое я знала сто лет, но всегда заходила туда одна. С ним было иначе. Не знаю как объяснить точнее — просто иначе. Он не торопил. Это было самым странным. Все, кого я знала, всегда чего-то хотели и хотели этого быстро. Внимания, ответа, определённости. Цзяньго с самого начала был таким — нетерпеливым, живым, он заполнял собой всё пространство вокруг, и поначалу мне это нравилось. Казалось, что это и есть настоящее — когда человек такой большой и такой уверенный, что рядом с ним чувствуешь себя защищённой.

Потом оказалось, что это была не защита. Это было поглощение. Чжан Хань был другим. Он давал воздух. Не говорил лишнего, не заполнял паузы ради того, чтобы их заполнить. Когда мы молчали — это было нормальное молчание, не неловкое. Он умел просто быть рядом, не требуя от этого ничего.

Именно это меня и пугало больше всего.

Потому что я не знала, как с этим обращаться. Я умела отражать натиск. Умела закрываться от тех, кто давил. А вот от того, кто просто тихо стоит рядом и никуда не уходит — не умела. Не было выработанного механизма. И это ощущение беззащитности было почти невыносимым. В середине декабря мы поссорились.

Даже не поссорились — это громкое слово. Просто однажды вечером он сказал что-то, что задело меня гораздо глубже, чем я ожидала. Что-то про то, что я слишком сильно держусь за своё одиночество. Что я сделала из него что-то вроде крепости, в которой мне и тяжело, и уходить не хочется. Он говорил это без злости. Спокойно. Почти мягко. Но я услышала это как обвинение. Я ответила резко. Сказала, что он знает меня без малого три месяца и не имеет права делать такие выводы. Что не всё так просто, как ему кажется. Что некоторые вещи случаются с людьми, после которых невозможно просто взять и открыться первому встречному, который приносит кофе и думает, что этого достаточно.

Последнее было жестоко. Я сама это почувствовала сразу. Он помолчал. Потом сказал тихо:

— Я не думаю, что этого достаточно. Я просто рядом.

Встал и ушёл. Без хлопанья дверью, без обиды в голосе. Просто ушёл. Я осталась одна в салоне.

Села прямо на пол, прислонившись спиной к стене. Не знаю почему именно на пол — просто ноги как-то сами. Сидела и смотрела на противоположную стену. На серо-бежевую краску, которую сама же наносила два года назад. На полку с инструментами. На фотографию, которая до сих пор лежала лицом вниз. Внутри было такое ощущение, как будто я только что сама, своими руками, оттолкнула что-то хорошее. Нарочно. Зачем? Потому что испугалась. Потому что хорошее всегда пугает больше, чем плохое — к плохому я уже привыкла, знаю его форму и вес. А хорошее непредсказуемо. Хорошее может в любой момент оказаться не тем, чем кажется.

Треснувший стакан не склеить. Я знаю это лучше других.

Но сидя на полу в пустом салоне поздним декабрьским вечером, я вдруг подумала о другом. О том, что, может быть, всё это время я смотрела на себя как на треснувший стакан. Как на что-то повреждённое, что уже не держит воду и потому бесполезно. А что если стакан давно уже не стакан?

Что если за эти годы — за все эти стрижки, за все эти ночи, за всю эту усталость и злость и обиду и упрямую работу в маленьком салоне, который я обустроила сама — я стала чем-то другим? Чем-то, у чего другая форма и другое назначение. Не хуже. Просто другим. Я не знала ответа.

Но вопрос был уже задан. И это само по себе было что-то. Я написала Чжан Ханю поздно ночью, когда уже была дома. Долго смотрела на пустое поле сообщения. Набирала, стирала, набирала снова. В итоге написала просто:

«Я не умею, когда мне хорошо. Не знаю, как объяснить это лучше. Но я стараюсь.» Отправила и закрыла телефон. Легла. Смотрела в потолок. Он ответил через двенадцать минут — я потом посмотрела на время. Двенадцать минут, не сразу. Как будто тоже думал, что написать.

«Я знаю. Я вижу. Никуда не тороплюсь.»

Я прочитала это несколько раз. Потом отложила телефон на тумбочку и закрыла глаза.

За окном шёл снег — тихий, декабрьский, такой, который падает медленно и почти бесшумно. Я лежала и слушала тишину, и в этой тишине было что-то, чего давно не было — что-то похожее на выдох. Не облегчение. Не радость. Просто — выдох. Как будто я очень долго держала внутри что-то тяжёлое и наконец позволила себе чуть-чуть ослабить хватку.

Совсем чуть-чуть. Но это уже было что-то настоящее.

Утром я встала раньше обычного. Сварила кофе. Подошла к окну.

Сиань был белым и тихим. Снег лежал на крышах, на деревьях, на асфальте. Всё было покрыто одним и тем же — ровным, чистым, без разбора. Красивое и некрасивое, старое и новое, целое и сломанное — всё под одним снегом. Я стояла у окна, держала кружку двумя руками и думала о том, что скоро придёт новый год. Что этот год был тяжёлым — по-своему, не громко, но тяжёлым. И что я его прожила. Не красиво, не правильно, с ошибками и резкими словами и ночами на полу в пустом салоне.

Но прожила.

Сама.

И это тоже было что-то.

Глава 8

Февраль.

Говорят, что именно в феврале зима устаёт от себя самой. Снег становится тяжёлым и серым, небо низким, и во всём этом появляется какая-то усталая готовность к тому, чтобы закончиться. Не сразу. Постепенно. Но она уже есть — эта готовность.

Я её чувствовала.

После той декабрьской ночи что-то между мной и Чжан Ханем изменилось. Не резко, не громко. Просто стало чуть меньше расстояния. Я перестала так сильно следить за собой в его присутствии — за словами, за интонацией, за тем, сколько я говорю и сколько молчу. Это само по себе было странно. Я привыкла контролировать всё это автоматически, даже не замечая. А тут вдруг поняла, что несколько вечеров подряд разговаривала с ним просто — как разговаривают, когда не боятся. Боялась всё равно. Просто чуть меньше. Мы стали видеться чаще. Иногда он заходил в «Варвэй» под конец дня и просто сидел, пока я заканчивала работу. Не мешал, не торопил, читал что-то в телефоне или просто смотрел на улицу. Мне это поначалу казалось странным — человек просто сидит и ничего не требует. Потом привыкла. Потом поняла, что начинаю ждать этих вечеров. Это открытие меня не обрадовало и не расстроило. Просто было.

Линлин, когда я ей об этом рассказала, долго молчала в трубку. Потом сказала:

— Юйсю, ты говоришь о нём иначе, чем раньше.

— Как иначе?

— Спокойно. Без этого твоего «он меня бесит и я не знаю почему».

Я не ответила. Она была права, и мы обе это знали. В начале февраля умерла соседка с третьего этажа. Старая женщина, которую я почти не знала — только кивала ей иногда у лифта. Я узнала об этом случайно, увидев объявление в подъезде. Остановилась, прочитала. Постояла немного. Не знаю, почему это меня зацепило. Может быть, потому что она жила одна. Всегда одна — я ни разу не видела, чтобы к ней кто-то приходил. И умерла, видимо, тоже одна. Тихо, между делом, так что соседи узнали не сразу. Я шла домой и думала об этом. О том, как легко можно прожить всю жизнь в окружении людей и при этом быть совершенно одной. Не потому что так получилось. А потому что сама выбрала — не пускать, не подпускать, держать дистанцию, которая кажется безопасной, но на самом деле просто пустая.

Дома я долго сидела на кухне.

Потом позвонила маме. Не по делу. Просто так — чего давно не делала. Обычно я отвечала на её звонки, но сама звонила редко, только когда было что-то конкретное. А тут просто набрала номер и ждала гудков.

Мама взяла трубку после второго.

— Юйсю? Всё хорошо?

— Да, — сказала я. — Просто хотела услышать тебя.

Пауза. Короткая, но я её почувствовала. Мама не ожидала.

— Ну… я рада, — сказала она наконец. Тихо. Немного растерянно.

Мы говорили почти час. О разном, о ерунде в основном. Она рассказывала про соседей, про погоду, про какой-то новый рынок, который открылся рядом с её домом. Я слушала и иногда отвечала. Не было ничего важного, не было разговора о старых обидах. Просто разговор. Когда я повесила трубку, внутри было тихо. Та старая обида никуда не делась. Я знала это точно — она никуда и не денется, наверное. Просто стала немного меньше занимать места. Как вещь, которую давно пора выбросить, но ты её не выбрасываешь, а просто переставляешь в угол, где она не мешается под ногами. Может быть, этого достаточно.

На следующей неделе Чжан Хань предложил куда-нибудь поехать на выходные. Не далеко — просто за город, подышать воздухом, пока зима ещё не ушла окончательно. Сказал, что знает одно место с горячими источниками недалеко от Сианя. Я сказала, что подумаю. Думала два дня. Сяо Мэй за это время прислала мне четыре голосовых сообщения, в которых в разной форме говорила одно и то же — соглашайся. Линлин написала просто: «Юйсю, иди уже». Я отвечала односложно, но в итоге написала ему: «Хорошо».

Он ответил одним словом: «Хорошо».

Без восклицательных знаков, без излишней радости. Просто — хорошо. Как будто он и не сомневался, что так и будет, просто давал мне время. Мы поехали в субботу утром. За городом снег был другим — чистым, нетронутым, без городской пыли и серости. Деревья стояли голые и тихие. Небо было светло-серым, почти белым. Воздух пах холодом и чем-то хвойным.

Я сидела в машине и смотрела в окно. Чжан Хань вёл молча, иногда включал музыку — что-то негромкое, инструментальное. Я не спрашивала, что это. Просто слушала. На источниках почти никого не было. Несколько пожилых пар, двое мужчин с детьми. Мы взяли отдельный небольшой бассейн, окружённый деревьями. Вода была горячей и пахла чем-то минеральным.

Я сидела и смотрела на деревья.

— О чём думаешь? — спросил он.

— О том, что давно не было вот так, — ответила я.

— Как?

Я помолчала, подбирая слова.

— Тихо. Просто тихо, без этого ощущения что надо куда-то бежать или что-то делать. Просто сидеть.

Он кивнул. Не сказал ничего. Просто кивнул.

Мы сидели долго. Говорили о разном — о работе, о планах, о том, куда каждый из нас хотел бы поехать когда-нибудь. Он рассказывал смешные истории с работы, я смеялась — по-настоящему, не профессиональной улыбкой, а нормально. Мне потом показалось, что давно так не смеялась. Не помню когда в последний раз. На обратном пути он взял мою руку.

Просто так — без слов, без объяснений. Просто взял и держал. Я не отдёрнула. Сидела и смотрела на дорогу. Внутри было что-то тёплое и немного страшное одновременно. Страшное — потому что я не привыкла к хорошему. Потому что часть меня всё ещё ждала, что вот сейчас что-то пойдёт не так. Что он скажет или сделает что-то, что подтвердит то, во что я давно верила — люди в итоге разочаровывают. Всегда.

Но ничего не шло не так. Он просто вёл машину и держал мою руку.

Когда мы вернулись в город, уже темнело. Он остановил машину у моего дома. Мы сидели немного молча — один из тех моментов, когда непонятно, кто первый скажет что-то, и надо ли вообще говорить. Я повернулась к нему.

— Спасибо, — сказала я.

Он посмотрел на меня.

— За что?

Я подумала секунду.

— За то, что не торопил.

Он улыбнулся. Не широко — просто тихо, по-настоящему.

— Ты стоила того, чтобы подождать.

Я вышла из машины и пошла к подъезду. Не оглядывалась. Но слышала, как он ждёт — не уезжает, пока я не зашла внутрь. Я это почувствовала спиной.

Дома я поставила чайник, переоделась, легла на диван. Лежала и думала.

Не о нём конкретно. О себе. О том, каким долгим был этот год. Сколько всего в нём было — тихого и тяжёлого, и злого, и усталого. Сколько раз я садилась на пол в пустом салоне. Сколько раз говорила себе, что всё нормально, когда было не нормально. Сколько раз не звонила маме. Сколько раз отдёргивала руку. И как при всём этом что-то всё равно двигалось. Медленно, почти незаметно — но двигалось. Куда-то вперёд, куда-то туда, где чуть больше света и чуть меньше страха. Я не знала, что будет дальше. С Чжан Ханем, с салоном, с мамой, с этой жизнью в Сиане, из которой я давно хотела куда-то уехать, но так и не уехала.

Не знала.

Но впервые за очень долгое время это незнание не давило. Оно просто было — как открытое окно, из которого тянет весенним воздухом. Ещё холодным. Ещё зимним. Но уже с чем-то другим внутри.

Зима заканчивалась.

Не сразу. Постепенно.

Но она заканчивалась.

Потом я встала, подошла к столу и открыла этот блокнот. Тот самый — потрёпанный, с оторванным уголком на обложке, который я купила ещё год назад и долго не знала, зачем. Просто казалось, что нужно куда-то записывать. Что-то. Себя. Я писала всё это не для кого-то. Не для того, чтобы потом перечитывать и умиляться. Просто потому что иногда мысли становятся тяжелее, когда они только внутри. А когда пишешь — они как будто выходят наружу и занимают меньше места.

Я закрыла блокнот.

Поставила его обратно на полку - рядом с той фотографией, которая до сих пор лежит лицом вниз.

Может быть, когда-нибудь я её переверну. Не сегодня. Но когда-нибудь - да.

Когда я начинал писать эту историю, я не был уверен, что у меня получится.

Писать от лица женщины - это не просто сменить местоимения. Это думать иначе. Чувствовать иначе. Нужно было понять, как она носит свою боль - не напоказ, не с надрывом, а тихо и привычно, как носят что-то, с чем давно перестали бороться. Как она злится на себя за то, что реагирует. Как закрывается именно тогда, когда хочется открыться. Как умеет быть сильной и одновременно такой хрупкой внутри, что лишнее слово в неподходящий момент оставляет след на несколько дней.

Я пересмотрел очень много дорам, прежде чем написал первое слово. Начал смотреть их при странных для себя обстоятельствах - не по своей воле, скорее по чужой. Один человек однажды сказал мне, что любит их смотреть. И я начал. Сначала просто чтобы понять. Потом - потому что в них было что-то настоящее, что я не ожидал там найти. Медленное развитие. Тишина между словами. Чувства, которые не объясняют, а просто показывают - вот, смотри, это так выглядит изнутри.

Юйсю - не реальный человек. Но она сделана из реального. Из нескольких историй, нескольких настроений, нескольких вещей, которые я наблюдал или чувствовал сам. Что-то в ней от людей, которых я знал. Что-то - от меня самого, если честно.

Когда я писал черновик этой истории, в ней было больше людей.

Не все из них дошли до финального текста. Некоторые остались там - в черновике, в том варианте, который никто не прочитает. Они были настоящими. Просто я решил, что не имею права выносить их на страницы без спроса. Есть вещи, которые ты носишь в себе и не пишешь. Не потому что они неважные. Как раз наоборот.

В черновике был салон с другим названием. Были люди, которых я любил - не один человек, а несколько. И я убрал их из текста не потому что они были лишними. А потому что они были слишком важными для того, чтобы превращать их в литературных персонажей.
Если эта история когда-нибудь попадёт к тому человеку, которому она в каком-то смысле близка - не как письмо, не как объяснение, просто попадёт - я хочу, чтобы он почувствовал только одно.
Тебя помнят тепло.
Не с болью, не с претензией.
Просто тепло.
И тех, кто был рядом с тобой - тоже.
Особенно их.