Дневники Большой войны

ДНЕВНИКИ БОЛЬШОЙ ВОЙНЫ

Из издания «Частные записи Большой войны», Омск, 1948 г.

Историки долго спорили, можно ли считать Большую войну неизбежной. Этот спор бесплоден.

Неизбежность — категория удобная, но ленивая. Она снимает ответственность с решений, перекладывая её на время. Между тем документы, подобные публикуемым ниже, ясно показывают: война не «случилась», она собиралась — шаг за шагом, мысль за мыслью, приказ за приказом.

Перед читателем — фрагменты дневников трёх военных деятелей, не принадлежавших ни к вершине власти, ни к её основанию. Именно такие люди и формируют реальную ткань истории. Они достаточно высоко, чтобы видеть общую картину, и достаточно низко, чтобы оставаться смертными.

Ценность этих записей не в фактах — факты давно описаны. И не в оценках — оценки меняются.

Их ценность в другом:
в постепенном разрушении уверенности,
в переходе от идеологии к ответственности,
в том, как человек внутри государственной машины начинает слышать скрежет собственных шестерён.

Особенно показателен эпизод их мирной встречи в нейтральном городе после войны. Ни протоколов, ни решений, ни соглашений. Только разговор. Или, точнее, возможность разговора. История редко меняется из-за таких встреч. Но без них она становится нечеловеческой.

Поэтому мы публикуем эти записи не как свидетельство войны, а как свидетельство того, что даже в войне человек не исчезает полностью.

Профессор истории Нового времени
А. Н. Корнилов

«Большая война началась в день памяти старой.

Но она не будет похожа ни на одну прежнюю.»

Первый год войны

6–17 сентября 1912 года

6 сентября 1912 года

Накануне столетия Бородина

Михаил Вяземский, РИ

Завтра — круглая дата. История любит симметрию, но люди — заложники её вкусов. С утра проверял радиостанцию бронедивизиона. Генератор гудит ровно, искры на контактах нет — техника взрослеет быстрее людей.

Связист, совсем мальчишка, сказал с гордостью: — До Омска добиваем, господин штабс-ротмистр. Чисто.

Я кивнул. Чистая связь — редкость перед войной.

В столовой говорили о Бородине.

— Тогда выстояли, — сказал с блеском в глазах молодой корнет, недавно переведенный к нам из училища.

— Тогда умерли, — ответил прапорщик, старый седой ветеран, который служил в нашем полку уже 25 год.

Я не вмешался. История — плохой собеседник: она всегда права задним числом.

Анри Дюмон, ФКИ

Завтра Европа замкнёт столетний круг — торжественно произнес генерал Петен. В штабе сегодня было торжественно. Генерал Август фон Макензен приказал подать вино — «за преемственность эпох». Я пил мало. Вино притупляет ясность.

На стене висела репродукция старой гравюры: Бородино, дым, атаки.

— Мы исправим исход, — сказал майор Сикорский.

Я ответил: — Мы докажем, что история развивается.

Он улыбнулся, но не понял.

Такэда Синдзо, Нипон

Европейцы любят даты. Мы любим моменты — произнес несколько дней назад адмирал Сато Кодзо

Сегодня проверяли подводные резаки кабелей. Инженер доложил сухо:

— Отключение — без следов. Мир просто станет тише.

Я спросил: — А если тишина напугает?

Он пожал плечами: — Тогда начнут говорить громче.

7 сентября 1912 года

Начало Большой войны. 100 лет Бородино.

Михаил Вяземский, РИ

Война началась не залпом. Она началась с доклада: — Французские корпуса в движении.

Мы выдвинулись без спешки. Машины шли ровно, броня поблёскивала под серым небом. Я вдруг подумал: в 1812-м у них не было радио, и всё равно дошли.

Солдат рядом сказал: — Красиво идут… как на параде.

Я ответил: — Парад — это когда знаешь, куда идёшь. Они пока думают, что знают.

Анри Дюмон, ФКИ

Колонны двинулись точно по плану. Артиллерия развернулась образцово. Радио докладывало без помех. Я почувствовал то редкое состояние, когда мир подчиняется схеме.

Генерал фон Кляузвиц сказал веселую шутку — Мы перешли от истории к практике.

Кто-то из младших офицеров спросил: — Русские отступают. Это всё?

Я ответил: — Это начало их ошибки.

Я тогда был уверен.

Такэда Синдзо, Нипон

В 04:00 первый кабель перестал отвечать. Связь ушла, как дыхание во сне.

Младший офицер нервничал: — Если нас обвинят?

Я сказал: — Виноват всегда тот, кто шумит. Мы — тишина.

9 сентября 1912 года

Михаил Вяземский, РИ

Пространство работает лучше артиллерии. Французы наступают, но их техника вязнет. Мобили снабжения требуют топлива больше расчётного. Наши бронеотряды бьют коротко и уходят.

Адъютант спросил: — А если они всё-таки продавят?

Я ответил: — Тогда пространство станет нашим союзником ещё сильнее.

Сказал — и сам задумался: а сколько союзников можно истратить?

Анри Дюмон, ФКИ

Сегодня впервые возникло раздражение. Русские не принимают бой. Они будто растворяются. Линии снабжения растянулись, телеграф требует охраны, как живой.

На совещании я сказал: — Мы воюем не с армией, а со средой.

Генерал холодно ответил: — Среда подчиняется разуму.

Я промолчал. Разум — да. Но чей?

Такэда Синдзо, Нипон

Заняли порт. Город пуст.

Солдаты спрашивают: — Где люди?

Я не знаю, что отвечать. В учебниках такого нет.

12 сентября 1912 года

Михаил Вяземский, РИ

Первый настоящий бой. Французская пушка нового типа — дальность больше, чем у наших расчётов. Потеряли машину. Экипаж погиб мгновенно.

Подпоручик из соседнего полка после боя сказал: — Машину починим. А человека?

Я не нашёл ответа. Империя умеет заменять детали. Люди — не детали.

Анри Дюмон, ФКИ

Я устал считать. Потери в норме, но настроение — нет. Люди задают вопросы. А система не любит вопросов.

Сначала написал:«История не обязана быть рациональной.»

Зачеркнул. Потом переписал.

Такэда Синдзо, Нипон

Мы контролируем море. Но не контролируем смысл. Отчёты говорят: русские уходят вглубь, ломая инфраструктуру.

Они не спорят с нами. Они не признают игру.

Я впервые подумал: а что, если победа — это не захват, а переживание?

17 сентября 1912 года

Десятый день войны

Михаил Вяземский, РИ

Я не чувствую подъёма. Но чувствую правильность. Мы не проиграли. И не выиграли.

Мы остались.

Может быть, в этом и есть наша идеология — не ломаться под историей.

Анри Дюмон, ФКИ

Моя вера стала осторожной. Франция сильна. Но сила — это ещё не понимание.

Я продолжаю служить. Но теперь я наблюдаю, а не только рассчитываю.

Такэда Синдзо, Нипон

Океан спокоен. Я смотрю на него и думаю: если мир — это не система, то мы начали войну, к которой не готовы.

ТРЕТИЙ ГОД ВОЙНЫ

6–17 сентября 1915 года

6 сентября 1915

Михаил Вяземский

Полковник

Ночью плохо спал. Не от обстрела — от тишины. Когда война идёт, тишина становится подозрительной.

Завтракал кашей. Остывшей. Адъютант суетился, искал карандаш. Я поймал себя на мысли, что мне важно, чтобы у него получилось. Раньше адъютанты были функцией. Теперь — люди, которых жалко заранее.

— Полковник, — сказал он, — а правда, что вы здесь с самого начала?

— Правда, — ответил я. — Только я был другим.

Он улыбнулся. Я — нет.

Анри Дюмон

Подполковник

Проснулся от того, что за стенкой кто-то кашлял. Сухо, тяжело. Война пахнет не порохом — болезнями и мокрой шерстью.

В столовой обсуждали погоду. Когда офицеры говорят о погоде — значит, им больше не о чем спорить.

Молодой капитан сказал: — Если мы победим, всё это будет оправдано.

Я ответил: — Если мы выживем, мы научимся не искать оправданий.

Он посмотрел с недоумением. Я вспомнил себя три года назад.

Такэда Синдзо

Капитан 1-го ранга

Сегодня завтракал один. Обычно ем с офицерами, но не хотелось слов.

В каюте нашёл старую фотографию — брат, ещё в форме курсанта. Он смеётся. Тогда я считал смех признаком несерьёзности. Теперь — признаком жизни.

Офицер доложил: — Радиоперехват пуст.

Я сказал: — Значит, мир устал говорить.

7 сентября 1915

Вяземский

Годовщина. Никто не отмечает. Солдаты чинили двигатель прямо в грязи. Работали молча, слаженно.

Я стоял рядом, пока не сказали: — Товарищ полковник, мешаете.

Отошёл. Командир должен знать, когда не нужен.

Дюмон

Я больше не читаю сводки утром. Сначала — кофе. Потом — сводки. Иначе начинаю думать, что мир состоит только из цифр.

Сегодня узнал, что погиб Люсьен — тот самый лейтенант, с которым спорили в первый день войны. Он верил в порядок.

Я поймал себя на подлой мысли: ему повезло — он не увидел, во что это превратилось.

Такэда

Сегодня штиль. Абсолютный.

Моряк сказал: — Такое спокойствие бывает перед тайфуном.

Я ответил: — Или после.

Он не стал уточнять.

10 сентября 1915

Вяземский

Письмо от жены. Короткое. Про дом. Про яблоню. Про то, что сын стал выше.

Я перечитал три раза. Война отучает от будущего. Такие письма — возвращают.

Дюмон

Отдал приказ. Потом долго сидел, глядя на карту, как будто она могла сказать что-то новое.

Адъютант спросил: — Вы сомневаетесь?

Я ответил: — Нет. Я помню.

Такэда

Потеряли лодку. Инженер говорил о давлении корпуса, как о философии.

Я слушал и думал: если бы он говорил о людях, он бы так же выбирал слова?

17 сентября 1915

Вяземский

Я стал медленнее ходить. Зато быстрее понимать.

Если война чему-то учит — она учит цене тишины.

Дюмон

Я больше не жду окончания войны. Я жду момента, когда смогу сказать: я сделал всё, что мог — и не соврать.

Такэда

Я перестал думать о победе. Я думаю о равновесии. Наверное, это и есть старость. Или мудрость. Разницы уже нет.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ

Мирное время.

6 сентября 19..

Вяземский

Вена — шумный город. Мирный шум — непривычный. Люди говорят громко, смеются не оглядываясь.

Я в отставке. Звание осталось, должность — нет. Странно: без должности я чувствую себя более настоящим.

Дюмон

Я в Вене. Комиссия. Документы. Мирные переговоры всегда тяжелее войны — слишком много слов.

Смотрю на людей в кафе. Они не знают, кто я. И это приятно.

Такэда

Я сопровождаю делегацию. Неофициально. Впервые за много лет сплю без ощущения, что океан ждёт приказа.

9 сентября 19.. г

Небольшая кофейня. Вена.

Вяземский

Сел за столик у окна. За соседним — француз, по выправке — военный. Чуть дальше — азиат, спокойный, как вода.

Мы встретились взглядами. Никто не отводил.

Француз сказал по-русски, с акцентом: — Странно встречаться без карты.

Я ответил: — Ещё страннее — без приказа.

Азиат кивнул: — Значит, можно говорить честно.

Мы пили кофе. Молчали. Потом говорили о погоде.

И этого оказалось достаточно.

Запись Дюмона

Я узнал русского по взгляду. Он узнал меня — по паузам между словами. Третий был из Нипон. Я понял это не сразу.
Он почти не говорил, но слушал так, как умеют только моряки.

Мы не обсуждали войну. Мы обсуждали, что делать с миром, который остался.

Запись Такэды

Мы сидели молча дольше, чем говорили. Я подумал: если бы мы встретились раньше — войны бы не стало?

Нет. Но, возможно, она была бы короче.

17 сентября 19..

Вяземский

Я ушёл с этой встречи спокойным.

Иногда достаточно знать, что по другую сторону были такие же люди, а не только функции.

Дюмон

Я понял, что не ненавижу. И это — победа, о которой не пишут в сводках.

Такэда

Мир хрупок. Но он возможен.

И, возможно, именно это знание мы вынесли из войны.

ЭПИЛОГ

Записки официанта кафе «У моста»

Я тогда работал в утреннюю смену. Ничего особенного — обычный день, туристов мало, погода серая. Помню, как они зашли. Трое. Сели не вместе, а как-то… осторожно. Будто проверяли, можно ли.

Один — высокий, с усталыми глазами. Русский, наверное. Пил кофе медленно, как лекарство.

Второй — аккуратный, француз. Всё делал правильно, даже сахар размешивал по правилам.

Третий — тихий. Восточный. Почти не говорил, но когда говорил — его слушали.

Я подошёл спросить заказ.

Русский сказал: — Кофе. Без сахара.

Француз добавил: — И воды. Пожалуйста.

А третий посмотрел на меня и сказал: — То же, что у них.

Они долго молчали. Я уже подумал — поссорились. Потом француз вдруг усмехнулся и сказал:

— Забавно. Мы столько лет знали друг друга по картам.

Русский ответил:

— Карты врут. Люди — реже.

Я сделал вид, что не слышу. Официантам так проще.

Когда они уходили, никто не пожимал рук. Просто кивнули друг другу. Но это был такой кивок… как будто что-то закрыли внутри.

Позже я узнал, что они были военными. Большими. А тогда они были просто тремя уставшими мужчинами, которые хотели спокойно допить кофе.

И знаете… в тот день мне почему-то показалось, что мир — всё-таки возможен.